Наталья Баранова-Шестова - Жизнь Льва Шествоа (По переписке и воспоминаниям современиков) том 1

Вот я и в Москве. И Анна с детьми здесь. Хлопочет, квартиру устраивает. Если бы квартира была, как заграницей бывает, мы бы завтра переехали, т. к. купить мебель дело не долгое. Но нам ее сдали в таком ужасном виде, что придется неделю на чистку потратить. Большую часть мебели купили по случаю и дешево. Дети ужасно рады, что приехали. Здесь их так радушно все приняли — в Петербурге брат Анны и Лундберг, здесь Сем. Вл., Миша, Надежда Сергеевна[74], Шпет. Посмотрим, как дальше будет. Мне, конечно, трудно придется: книги лежат в Базеле, рукопись осталась у мамаши. Не знаю, что делать буду! (Москва, 1(14).10.1914)

Мы здесь уже устроились. Я могу уже теперь с уверенностью сказать, что не жалею о том, что переселил детей сюда. Здесь их можно будет устроить и моя постоянная тревога о них понемногу уляжется. С января их примут без экзаменов (условно) в гимназию. Конечно, им будет трудно вначале — но гимназия хорошая, сделаем все, чтобы их облегчить. Сейчас тоже приходится много работать — но это только до праздников. Сами они очень довольны жизнью в Москве. Квартира у нас хоть и маленькая, но теплая, светлая, сухая и дешевая. Вообще, мы выяснили, что жизнь в Москве нам будет не дороже стоить, чем в Коппе. Анна еще все себе не успела сделать — но теперь, когда все устроено, ей можно будет завязать связи с медицинским миром и поискать работы для себя. У меня все было бы хорошо, если бы мой Сережа не огорчал меня. Вы знаете, что его взяли на войну. Он пробыл там около двух месяцев, получил 2-х Георгиев, производство в унт. офицеры. Был на очереди в прапорщики — но получил отпуск в Киев на 1 Уг недели. В Киеве его определили в школу прапорщиков. Все было бы хорошо, но оказалось, что во 1-х он ранен в ногу и будучи ранен, оставался в строю, скрывая рану, и 2-е самое плохое: рана теперь у него зажила, но выяснилось, что он был два раза контужен в голову и теперь последствия сказываются: с ним в строю случаются глубокие обмороки. А между тем он не хочет оставаться в штабе и убеждает меня согласиться с тем, чтоб ему опять на войну ехать. Я согласиться не могу, конечно: как может он при таких обстоятельствах на войну отправляться — нужно полечиться прежде. И вот, кажется, мне придется ехать в Киев, чтоб на месте все выяснить. Но все-таки пишите мне в Москву, т. к. больше недели я в Киеве не проживу. (Москва, 3(16). 11.1914).

В Москве Шестов очень скоро вошел в литературную жизнь. Он часто встречался со старыми друзьями и знакомыми: Г.Шпетом, Г.Челпановым, С.Булгаковым, Н.Бердяевым, Вячеславом Ивановым, М.Гершензоном, С.Лурье, Н.Бутовой, сестрами Герцык и другими. Об этом Шестов пишет в двух письмах к Фане и Герману:

У нас, вообще, все благополучно. Устроились мы скромно, — так что, вероятно, из нашего прежнего бюджета не выйдем: несмотря на то, что на учение детей уходит много денег, мы проживем на 400 р. и это меня радует. Теперь здесь последнее время все кругом нуждаются, приходится поддерживать многих и гораздо приятнее в трудное время отдавать лишние деньги, чем тратить их на себя. Слава Богу, что Анна в этом отношении вполне на моей стороне. Наташа описала вам наш «симпозион»[75]. — Были Вяч. Иванов, Бердяев и Шпет — и спорили целый вечер. Шуму было много. (Москва, 8(21). 12.1914).

Получаете ли «Р.Вед.» [ «Русские Ведомости»], я выписал вам на три месяца, — напишите, доходят ли они аккуратно, тогда выпишу и на дальнейшее время. Сейчас «Р.В-и» самая интересная газета. У нас новостей мало. Живут, волнуются, надеются на благополучный исход войны. Хотелось бы всем, чтобы поскорее, но все-таки затягивается. Мне очень жаль, что нет моей рукописи и книг. Теперь бы лучше всего было переписывать — более серьезная работа не идет. Знакомых здесь много, даже слишком и все такие, у которых приходится до 2–3 часов ночи сидеть. Думаю, как бы от этого избавиться, и, кажется, избавлюсь. Анна уже ведет переговоры о поступлении в больницу и, верно, после праздников начнет работать. Дети поступят в гимназию — и все устроится. Может и я с собой справлюсь — начну правильно работать. (Москва, 17(30). 12.1914).

В своих воспоминаниях Герцык и Фондан описывают дружеские встречи Шестова с московскими писателями:

В военные годы теснее сблизился в Москве маленький кружок друзей — Вяч. Иванов, Бердяев, Булгаков, Гершензон и некоторые другие.

Мы с сестрой были дружески связаны с каждым в отдельности. Маленький островок среди тревожно катившихся волн народного бедствия. Это не значит, что внутри кружка царило благополучие и согласие. Нет, в нем кипели и сталкивались те же противоречия, что и во мне… С 14-го года в Москве поселился и Шестов с семьей. С одними из этого кружка он был близок и раньше, сближение с другими было ему ново и увлекательно. И эти люди, порой спорившие друг с другом до остервенения, все сходились на симпатии к Шестову, на ка- кой-то особенной бережности к нему.

Звонок. Он в передней — и лица добреют. И сам он до страсти любил словесные турниры. Не спеша, всегда доброжелательно к противнику, развертывал свою аргументацию — точно спешить некуда, точно он в средневековом хедере и впереди годы, века, точно время не гонит… Зоркий на внутренние события души — ветра времени Лев Исаакович не слышал. И чем догматичней, чем проти- воположней ему самому собеседник — тем он ему милее, обещая долгий спор, долгий пир, обилие яств…

Нас с сестрой особенно тешило эстетически, когда сходились Шестов и Вяч. Иванов — лукавый, тонкий эллин и глубокий своей одной думой иудей. Мы похаживали вокруг, подзадоривали их, тушили возникавший где-нибудь в другом углу спор, чтобы все слушали этих двоих. И парадоксом казалось, что изменчивый, играющий Вяч. Иванов строит твердыни догматов, а Шестов, которому в одну бы ноту славить Всевышнего, вместо этого все отрицает, подо все ведет подкоп. Впрочем, он этим на свой лад и славил.

Так долго безвестный, потому что он не принадлежал ни к какой литературной группе, шел всегда особняком,

в эти годы Шестов сразу приобрел имя: журналы ему открыты, выходит полное собрание сочинений, его читают… Он не скрывал своего наивного удовлетворения, а нас двух веселило питать эту маленькую слабость милого человека…

Иногда наши дружественные сборища перекочевывали к Шестову в один из Плющихинских переулков, где деревянные дома строены на манер скромных помещичьих. Просторно и домовито в столовой и еще какой-то комнате: только самое необходимое, без каких-либо эстетических потуг. Анна Елеазаровна у вместительного самовара. Но кабинет обставлен по-геллертерски. Раз я целый вечер под говор курящих, бегающих собеседников просидела в кожаном кресле Льва Исааковича, в кресле с строго рассчитанным выгибом спинки, локотников; нажмешь рычажок — выдвинется пюпитр, другой — выскочит подножка для протянутых ног…