Борис Костюковский - Жизнь как она есть

— Дней семь или восемь.

Он пожевал губами, сощурив глаза.

— Документы есть?

Господи, нет на тебя бабы Марили, паразит, предатель, гад! Пропади ты пропадом, провались в тартарары… Чтоб тебя гром убил…

— Где же у меня документ? — невинно говорила я, улыбаясь. — Вы что, дяденька, не видите? Малая я еще. До войны паспорта у меня не было — тогда еще шестнадцати не было. А золовка моя свой забыла в Станькове.

— Нашла время забывать. А я вот возьму да стрельну ее, а? Может, она партизанка?

— Она? — переспросила я, захохотала так весело и громко и все показывала на перепуганную, дрожащую Геню. — Да разве такие партизаны бывают? Уж лучше скажите, что я партизанка.

— Ладно, едрена вошь… — «Доброволец» засомневался, поскреб в затылке, самодовольно заулыбался. Честное слово, ему нравилось, что Геня его так боялась. — Она забыла, ладно… А ты?.. Немецкие власти, у кого паспортов не было, аусвайсы выдавали.

— Ах, аусвайс! — вскричала я. — А вот он у меня.

Надо же: я давным-давно забыла о нем. Еще в 41-м году я получила его в Станькове, уходя в Минск, взяла с собой. Там часто проверяли документы, и, уходя из дому в столовую, я держала его за обшлагом рукава пальто, чтобы долго не искать. Так я с ним и пришла в партизанский отряд.

Помню, однажды в землянке все его рассматривали, а кто-то посоветовал мне «выбросить его к черту». Я сказала, что он мне не мешает, пусть себе лежит, снова положила за обшлаг и совсем забыла.

Геня на меня смотрела с удивлением и страхом, думая, как после выяснилось, что я решила застрелить «добровольца». Чтобы у меня оказался этот чертов аусвайс, ей в голову прийти не могло.

Я вынула из-за обшлага эту порядком истрепанную бумажку и подала. Он читал, шевеля губами, видно, был не большим грамотеем.

— То-то, — сказал удовлетворенно, — всегда при себе документ должон быть, а то попадешь на другого, он тебя ч-чик, и все тут. А ты тоже не забывай паспорта. Скажи спасибо, что на меня напала, да что я со вчерашнего дня добрый, а то…

Он не стал досказывать, но нам и без того стало ясно, что бы он сделал.

Спасибо тебе, лопух! Правду у нас в Станькове говорили, что «добровольцами» становились кретины и недотепы.

Мы шли не торопясь, боясь оглянуться, а очень хотелось.

Ну и ну, везет же мне все-таки, что там ни говори!

Геня немного успокоилась и тоже, несмотря на темноту, пыталась рассмотреть мой аусвайс, очевидно, не поверив, что он настоящий.

— Я была уверена, что ты сунула ему какую-то бумажку, а сама хотела стукнуть его из нагана.

— Что ж, и стукнула бы, да только надобности в том не было.

Дядя Саша, как всегда, встретил нас очень сердечно. Геня поужинала и опять спать на печку.

Я сидела с дядей Сашей, разутая, и он меня долго и даже сердито убеждал остаться:

— Скажи этой здоровой тетке, пусть идет в отряд и расскажет, что с тобой, а сама останься здесь. Мы тебя спрячем, найдем врача, он вылечит тебе ноги. Вот поправишься, тогда снова можешь идти в свой отряд.

А как я могла сказать Гене такое: иди в холод, голод, в опасность, а я останусь в тепле и на чьем-то хлебе. Эта 35-летняя женщина представлялась мне абсолютно беспомощной.

Дядя Саша говорил, что с такими ногами я никуда не гожусь. Во-первых, гожусь, а во-вторых, я и мысли не допускала, что может быть еще хуже. Сейчас я вполне могу ходить. Все заживет, все будет «в лучшем виде», как говаривал Аскерко.

Да и как я могла не выполнить приказ начальника штаба отряда — любыми способами добраться до ворошиловцев или, в случае неудачи, вернуться в прежний партизанский лагерь? Конечно, я должна туда вернуться, тем более что теперь до него рукой подать. Я вернусь, ноги заживут — на мне все всегда заживает, — я буду по-прежнему ходить на задания с ребятами.

Ночью, впервые за столько времени, я по-настоящему вымылась, сменила лапти на красноармейские ботинки сорокового размера (хотя носила тридцать пятый, но ничего, намотала портянок — так теплее), взяла мешочек с табаком, который дядя Саша крошил из листа самосада почти целую ночь «на всех», Геня взяла другой мешочек с едой, приготовленный тетей Надей. Дядя Саша провел нас за околицу, и мы снова по целине пошли к уже совсем близкому и такому родному лесу — к нашему лагерю.

Прямо «на секрете» встретил нас Бронислав Татарицкий — наш партизан, чудесный парень, весельчак и шутник, «здоровый, как медведь, и храбрый, как лев», по всеобщему мнению, которое утвердилось в отряде.

— Что с тобой, Ада? — обеспокоенно спросил Бронислав. — Ты заболела?

— Да просто устала. — Мне было так хорошо, так радостно, что я искренне поверила в свои слова.

Наш лагерь почти весь был разрушен карателями, они здесь побывали и похозяйничали, как только могли. Но ребята сумели быстро восстановить одну землянку из семи. Мешок муки и мешок картофеля, запрятанные в условленном месте, немцы не нашли; и хотя картофель был мерзлый, Геня тут же приступила к своим поварским обязанностям.

На следующий день я тоже включилась в Генину команду, стала готовить на всех обед, а обмороженных перевязывать. Уж чем мы их перевязывали — богу одному известно. О своих ногах я и думать перестала. Немного только кружилась голова — подумаешь!

В этот день меня прямо захлестнула радость. Ребята сообщили — Марат жив! Жив, и даже осколочек его не тронул, только немного завалило землей и снегом. Вышел он из окружения самостоятельно, встретился с Татарицким, Тобияшем и Сорокой в какой-то деревне, и они велели ему идти в Добринево и дожидаться у связных, пока за ним приедут.

Я не верила, просто не могла поверить.

Но ребята в доказательство тут же сели в свой расписной «возок», пообещав привезти Марата.

В вечеру Марат был в лагере. Вот оно, чудо из чудес: нашелся мой головастый синеглавый братище… Жив и здоров. Ура!

Мы с ним целовались, обнимались, смеялись: радость-то какая! Он думал, что меня нет в живых, а уж что передумала я за эти длинные дни и ночи!

Потом радость улеглась, я как-то быстро привыкла к ней.

16 января вечером я разулась, сняла чулки; ноги еще больше потемнели, а чуть выше голеностопного сустава — волдыри шириной сантиметра в два-три.

Я попросила Нину Лошаеву посмотреть на мои ноги, она потрогала (такой же «медик», как я).

— Волдыри какие-то, — окая по-горьковски, сказала она. — А под кожей водичка переливается.

Сорви, Ниночка, эту кожицу сверху, — попросила я, — вода вытечет, а то мешает ходить.

Легко и безболезненно, вдвоем, мы оборвали кожицу с этих колец — волдырей на обеих ногах. «Водичка» вытекла, а под ней сине-красное мясо.