Страницы моей жизни. Воспоминания подруги императрицы Александры Федоровны - Анна Александровна Вырубова

будет кончено для России и для них. Государь, уверенный в победоносном окончании войны, тогда разорвал телеграмму, и с началом войны, как мне лично казалось, относился холодно к Григорию Ефимовичу. Последний раз государь видел Распутина у меня в доме в Царском Селе, куда, по приказанию их величеств, я вызвала его. Это было приблизительно за месяц до его убийства. Здесь я убедилась лишний раз, каким пустым вымыслом был пресловутый разговор о желании сепаратного мира, о котором клеветники распространяли молву, указывая, что это желание то государя, то Распутина, Штюрмера или других.

Государь приехал озабоченный и, сев, сказал: «Ну, Григорий, помолись хорошенько; мне кажется, что сама природа идет против нас сейчас». Он рассказывал, что из-за снежных заносов не успевают подвозить хлеб в Петроград. Григорий Ефимович ободрил его, сказал, что главное – не надо заключать мира, так как та страна победит, которая покажет более стойкости и терпения. Государь согласился с этим, заметив, что у него есть сведения, что и в Германии сейчас плохо с продовольствием. Затем Григорий Ефимович указал, что надо думать о том, как бы обеспечить всех сирот и инвалидов: после войны, чтобы «никто не остался обиженным: ведь каждый отдал тебе все, что имел самого дорогого».

Когда их величества встали, чтобы проститься с ним, государь сказал, как всегда: «Григорий, перекрести нас всех». – «Сегодня ты благослови меня», – ответил Григорий Ефимович, что государь и сделал. Чувствовал ли Распутин, что он видит их в последний раз, не знаю; утверждать, что он предчувствовал события, не могу, хотя то, что он говорил, сбылось. Я лично описываю только то, что слышала, и каким видела его. Со своей смертью Распутин ставил в связь большие бедствия для их величеств. Последние месяцы он все ожидал, что его скоро убьют.

Свидетельствую страданиями, которые я переживала, что я лично за все годы ничего непристойного не видела и не слыхала о нем, а, наоборот, многое из сказанного во время этих бесед помогло мне нести крест поруганья и клеветы, Господом на меня возложенный. Распутина считали и считают злодеем без доказательства его злодеяний. За его «бесчисленные злодеяния» его убили – без суда, несмотря на то, что самым большим преступникам во всех государствах полагается арест и суд, а уж после – казнь…

Владимир Михайлович Руднев, производивший следствие при Временном правительстве, был один из немногих, который старался распутать дело о «темных силах» и выставить Распутина в настоящем свете, но и ему было трудно: Распутин был убит, а русское общество было психически расстроено так, что мало кто судил здраво и хладнокровно. В следствии Руднева заметно, как при самых лучших намерениях он часто смешивал показания и свидетельства с личными выводами. Но статья его очень ценна, потому что он единственный имел гражданское мужество ради истины встать на точку зрения здравомыслящего человека, не заразившись стадным мнением русского общества в 1917 году.

Он изложил все факты, касающиеся Распутина так, как они казались ему наиболее правдивыми. Честный и беспристрастный судья, Руднев не мог оставаться в Чрезвычайной комиссии, где Муравьев заставлял его действовать против его убеждений и совести. Не знаю, писал ли еще кто-нибудь из других членов комиссии. Я всегда сожалела, что, если Распутина считали виноватым, его не судили, как следует, со свидетелями и т. д. Убийство же его – одна из самых темных страниц в истории русского общества, и вопрос о его виновности остается неразрешенным. Но какой бы смертью человек ни умер – от рук ли убийц или своей смертью, – от Божьего суда никто не уйдет, и каков бы человек ни был – Господь ему Единый Праведный Судья.

Я тоже глубоко сожалею о том, что Руднев лично не видал его и не имел случая беседовать с ним, как он говорил со мной. Меня он допрашивал ни более ни менее как 15 раз (по 4 часа каждый раз). Помню, как добросовестно он старался ради исторической правды отделить факты от массы истеричных сплетен. В его докладе обо мне есть, однако, одна маленькая неточность в числах и небольшая несправедливость. Он говорит о моей «болтливости» и «перепрыгивании с одного сюжета на другой».

Я часто задавала себе вопрос: если бы самый ученый судья просидел в Трубецком бастионе столько месяцев, все время страдая от побоев и оскорблений телесных, душевных, и потом бы его привели на допрос, дав возможность в первый раз оправдывать себя, стал ли бы он говорить с полным спокойствием. Но я не жалуюсь, а только всей душой благодарю Бога, что нашелся порядочный русский человек, который имел смелость сказать правду, – все же другие, и члены императорской фамилии и высшего общества, которые знали меня с детства, танцевали со мной на придворных балах, знали долгую, честную и беспорочную службу моего дорогого отца, – все беспощадно меня оклеветали, выставляя меня какой-то проходимкой, которая сумела пролезть к государыне и ее опутать.

Когда начались гонения на Распутина и в обществе стали возмущаться его мнимым влиянием, все отреклись от меня и кричали, что я познакомила его с их величествами. Легко было свалить вину на беззащитную женщину, которая не смела и не могла выразить неудовольствие… Они же, сильные мира сего, спрятались за спину этой женщины, закрывая глаза и уши всем на тот факт, что не я, а великие князья Николай Николаевич и Петр Николаевич с их женами привели во дворец сибирского странника. Не будь этого, он жил бы, никому не мешая, на своей далекой родине.

Читая записки Палеолога[51], я нашла в них много вымышленного насчет разговоров, касающихся моей личности. Равным образом автор неточно передал о своем знакомстве с Распутиным. Так как свидание происходило в доме моей сестры, то я имею возможность внести существенную поправку в его рассказ. Палеолог приехал в дом сестры с княгиней Палей (матерью мужа моей сестры), желая с ним лично познакомиться. При свидании княгиня Палей служила переводчицей слов Распутина; после почти часовой беседы Палеолог встал и расцеловался с ним, сказав: «Voila un veritable illumine»[52].

XIV

Последние два месяца после убийства Распутина государь оставался в Царском Селе. Он был поглощен заботами о войне, и их величества оба глубоко верили в блестящее ее окончание. О мире, повторяю, ничего не хотели слышать, были планы и надежды победоносно окончить войну весной, так как сведения о тяжелом продовольственном положении в Турции и Германии подтверждались. С середины декабря до конца февраля было затишье на