Игорь Курукин - Анна Леопольдовна

Таким образом, первый в отечественной истории «классический» дворцовый переворот, совершённый группой солдат и офицеров под командованием предприимчивого генерала, получил официальное обоснование. Из него следовало, что существующая — может, и несимпатичная, но законная — власть может быть свергнута силой без сколько-нибудь серьезных доказательств ее вины и без всяких попыток воздействия на нее со стороны других законных учреждений. Необходимость таких насильственных действий объяснялась еще только предполагавшимся нарушением «благополучия» империи и уже состоявшимся «прошением всех наших верных подданных». Такое объяснение стало в дальнейшем непременным элементом публичного оправдания каждой последующей «революции», но одновременно «снижало» сакральный характер царской власти и подчеркивало ее зависимость от тех сил, которые выступали в качестве выразителей общественного мнения.

Грозная Анна Иоанновна, пожалуй, перевернулась бы в гробу, когда ее фельдмаршал и племянница так распорядились ее «наследством» — сместили ее любимца, но ей и этого сделать не позволили бы. Тело государыни 16 декабря в присутствии высочайших особ, министров и генералитета было положено в приготовленный гроб, покрыто золотым парчовым на белой тафте покровом. По совершении семи архиереями, двадцатью архимандритами и тремя протоиереями торжественной литии генералы перенесли гроб из малой залы старого Летнего дворца в «фюнеральный» (траурный) зал и установили на троне. После завершения панихиды начался впуск «всякого чина людей»; желавших поклониться или просто поглазеть на усопшую императрицу было так много, что за неделю пришлось дважды поменять истоптанную траурную обивку крыльца.

Похороны состоялись 21 декабря: фоб вынесли из дворца и поставили на траурные сани под балдахином. Торжественная процессия певчих, духовенства и придворных чинов в экипажах в сопровождении 2222 рядовых с факелами, 86 рейтаров Конного полка с протазанами, 128 гвардейских гренадеров, трубачей и литаврщиков под пушечные залпы и колокольный звон двинулась в Петропавловскую крепость. При прохождении траурного кортежа мимо выстроенных полков их знамена преклонялись до земли, солдаты брали ружье на караул, а офицеры снимали шляпы. В соборе состоялось отпевание, но тело императрицы не опускали в землю аж до 15 января 1741 года — усопшая государыня и после смерти призвана была напоминать подданным о величии и единстве империи, какие бы дворцовые страсти ни бушевали среди ее наследников.

Через неделю после переворота в депеше французского посла Шетарди появилось известие о том, что регент сам собирался арестовать Миниха, Остермана, Головкина и других «во вторник или среду, чтоб лучше отпраздновать [9 ноября] день рождения своего», и выслать родителей императора из России; якобы именно достоверное сообщение об этом коварном намерении герцога заставило Миниха захватить его самого.

Существовали ли реально у свергнутого регента какие-либо «опасные намерения»? Изложенная в сочинении Манштейна и депешах Шетарди версия о «превентивном» характере переворота, призванного предотвратить действия Бирона, представляется сомнительной — она явно появилась позднее, уже для оправдания участников переворота. Во всяком случае, ни отец, ни сын Минихи не указывали на подобное обстоятельство в качестве причины ареста регента.

Бирон не предпринимал никаких шагов к тому, чтобы выслать родителей императора за границу, а самого Иоанна Антоновича «с престола свергнуть, а его королевское величество, принца Голштинского, на оный возвесть». Скорее всего, подобные угрозы являлись всего лишь мерой «воспитательного характера» в отношении претендовавших на политическую роль родителей царя. К тому же Антон Ульрих совсем отказался от борьбы и примирился со своим положением, потому ни Миних, ни Анна даже не сочли нужным посвятить его в свои планы.

Трудно сказать, насколько серьезными были матримониальные планы курляндца. По крайней мере, сам он на следствии ничего не говорил о своих планах относительно брака своего наследника с Елизаветой, признав только, что собирался выдать дочь за дармштадтского или саксен-мейнингенского герцога144. Подобные планы были опасными для самого их инициатора. В стремлении породниться с династией, пойдя по стопам предыдущих временщиков, Бирон резко вырвался из своей среды, не прощавшей такого успеха. Правящая элита не воспринимала в качестве владыки не только выскочку Меншикова, но даже Рюриковичей Долгоруковых. Вокруг такой фигуры, несмотря на внешнее преклонение перед ней, образовывался вакуум патрональных, служебных и личных отношений.

Сейчас трудно представить, в какой атмосфере созревали и осуществлялись удачные и неудачные заговоры (имеется в виду не двор с его интригами — эта сфера, надо полагать, с тех пор едва ли принципиально изменилась, — а отношение к происходившему солдат и офицеров, городских обывателей разного статуса и достатка, чиновников многочисленных учреждений). Прочие подданные, рассеянные на огромном пространстве империи, едва ли представляли себе, какие события происходили в столице.

Кратковременное правление Бирона-регента не оставило даже таких специфических источников отражения общественного мнения, как дела Канцелярии тайных розыскных дел. Правда, в мае 1741 года крепостной Евтифей Тимофеев из подмосковной деревни попал в розыск по поводу высказанного им мнения о политических новостях: «У нас слышно, что есть указы о том: герцога в ссылку сослали, а государя в стену заклали», — но при этом решительно не мог пояснить, о каком герцоге идет речь145.

«Шляхетство» разбиралось в событиях лучше. Дело 1745 года по доносу на капитана Измайловского полка Г. Палембаха показывает, что в новых гвардейских полках у регента были сторонники. По свидетельству Шетарди, природная русская принцесса Елизавета Петровна также осуждала свержение «немца» Бирона; она даже объявила действия бравых преоб-раженцев Миниха «позором» для русского народа — тогда она еще не знала, что те же гвардейцы точно таким же образом предоставят престол ей, станут ее любимыми «детушками» и будут считаться, понятное дело, не преступниками, а национальными героями146.

Но вот в каком ряду событий описывается свержение Бирона в редком для первой половины столетия документе — дневнике отставного семеновского поручика А. Благово: «Воскресение морозец. Регента Бирона збросили. Крестьяня женились Ивонин внук. В 741 году в 34 побор Вас ил ей Марков в рекруты взят…» Бесстрастно фиксирует дворцовый переворот «записная книга» столичного жителя — подштурмана И. М. Грязнова: «Ноября 8 вышеобъявленной регент Бирон в ночи взят под караул фелтмаршелом Минихом и сослан в ссылку»147. Свидетель многих дворцовых «революций» Н. Ю. Трубецкой в кратком повествовании о своей жизни не упоминал о падении Бирона даже тогда, когда сообщал о собственной «командировке» для описания имущества бывшего регента.