Михаил Пришвин - Дневники 1930-1931

Кошки лисят соболей кормят и котят дают соболям.

Сука лежала с лисятами и рычала.

Енотовидная собака ходила по <2 нрзб.>

Енот американский медвежеобразный.

Заготовка корма в голодное время и эфемерность фермы: слишком велика не согласуется со всем другим: соболей кормить или людей: люди стали есть голубей, телят запрещено резать.

<На полях:> Спец-человек непременно должен иметь горизонт деревенского.

Есть такое на свете для каждого из нас, что вот самый опытный и не видел, и слава Богу: ведь всегда же есть такое страшное, что, кажется, вот если увидишь, так и жить потом не стоит. Не резали у меня на глазах женщину или ребенка. С другой стороны, по старому опыту, по тому, что видел, думаешь: а и нет там, в самой жизни, того страшного, что мы предполагаем. Зарежут на глазах ребенка, и окажется, особенно страшного так, как предполагаешь, в том нет. По крайней мере, пулей при мне убивали не раз и совсем ничего. Не так как было: как-то «ничего». Только я очень боюсь, что это не простое «ничего». Жизнь без всякой примеси традиции, воображения — «ничего». Но… жизнь и <1 нрзб.> без той примеси? Тоже вот никогда я не видел спаривания людей при солнечном свете где-нибудь на траве чтобы недалеко от дороги. Люди чтобы по дороге шли, дети… Мерзости такой никогда не мог себе вообразить, и рассказываю так понемногу, что недавно удалось видеть.

Такого не может быть другого дня, как сегодня: май блестит, ночи нет. Мы уговорились идти вечером в лес. К чаю приходит из огорода. Спрашиваю: «Ну как всходит? — Молчит. — Почему ты не отвечаешь? — Не хочу. — Но так же нельзя, мне кажется, если ты поработаешь в огороде, то в этом я виноват. — Никого я не виню… а просто не хочу отвечать…»

Я ухожу из комнаты, и не только прогулка вечером становится невозможной, а едва ли состоится Никола[6], если только я не стану шутить с ней, как будто ничего не бывало. Однако эти мои приемы действуют все меньше и меньше. Никакими придумками не возьмешь.

Эта ее самодурь является, думаю, от хорошей жизни, т. е. дети поставлены, устроены, все есть, а я заметно не могу обойтись без дома, без уюта, без болтовни, без гостей. Я без нее гостей накормить не могу, я одеться не могу — все у нее! Вот она разбаловалась и дурит. Ей все равно, может вполне удовлетворить самодурь. Защита и от нее — Лева, его нет. Как же быть? Сразу тут трудно, а надо почаще вон из дома и к этому бездомью (возможно ли?) приучать себя.

Очень возможно, что ее удовлетворяет самое мое расстройство, что этим она участвует в моей жизни. Без этих эксцессов она себя чувствует кухаркой, огородницей, хозяйкой, но не женой. Это эксцессы яловой самки, сформированные характером. Едва ли тут как-нибудь и обманешь…

Вот мое художество, восторг мой от весны, от солнца, сотни тысяч людей читают меня и ждут нового слова. А она знает, что стоит ей выкинуть за чаем какую-нибудь маленькую штучку свою и все это художество разлетится, как дым. Есть наверно особое злобное наслаждение пользоваться такой силой…

Как же иначе?.

Если бы она, как С. А.{92} переписывала мои рукописи и вообще вела плюс к тому и это хозяйство, то было бы много мучительней.

Если бы она товарищем была в художественной работе, другом, как было прежде, когда она не знала общества и «держалась» за меня. Я ведь этого хочу, но это прошло… Она хотела бы на машинке писать, как жена писателя, а огород, вероятно, ее оскорбляет. Словом, тут неисправимо. Разве только если я займусь огородом? Это, конечно, вздор, тогда она и вовсе съест меня.

Написав все это, подумал, что в моем положении все-таки выгодней лаской брать и вдруг отправился к ней и наговорил ей всего много хорошего — какая она хорошая была и лучше нет ее, и вот теперь — это пустяки.

Да так <1 нрзб.> со всем и опять отличное у меня настроение!

Так вот создан был мир домашний, но как же создается мир всего мира. Где тут? Хотя бы только смелости набраться, чтобы о мире всего мира помолиться… как ведь оно: только подумаешь о мире мира так сейчас появляется Европа, Англия, Америка, Китай… до того, <1 нрзб.> въелось разъединение. Надо быть очень близким к ужасу разрушения ближайшей войны, чтобы молиться о мире.

Надо войти внутрь современной мировой политики, сделаться очень близким мировой жизни, трепетать всем существом перед ужасом предстоящей войны, чтобы дерзнуть помолиться о мире всего мира.

Смысл современного обезличивания (перемен, перебросок и т. п.): это ставка на сильную личность. Писатель, напр., — в обыкновенных условиях награждается лавровыми венками общественного признания, в прежнее время можно указать множество примеров бездарностей почему-то признанных и наслаждавшихся всеобщей известностью до конца своих долгих дней. Теперь такие ошибки возможны на короткие сроки — сезон, не больше. Зато и даровитые люди мало поощряются. Теперь ставка на такого писателя, который вовсе бы разучился думать о награде и о своей личности… Так понимаю я. Но можно и так понимать, что ставка теперь не на сильную личность в широком творческом смысле слова, а на личность, которая выживает… Еврей, напр., выжил, сбросив балласт физического органического труда (новое слово: выжива — вместо выжига). Комсомолец выживет, ограничивая себя политграмотой…

21 Мая. Черемуха в полном цвету.

22 Мая. (Никола Вешний.)

Продолжаются жаркие дни. Ходил через Торбеево и <1 нрзб.> к Тимофею в Бобошино на праздник. У Торбеева молодые ребята собираются гулять, а колхоз сажает картошку.

Сидели, пьяненькие, тесно друг к другу, жарко, потно. Посредине избы девка, — получает 8 р. алиментов — заголив ногу, поправляла подвязку. На улице мальчишка на солнце пустил струю, как у Рубенса{93}. Мужики все бранили власть. Один утверждал: — Без капиталу никак нельзя устроить социализм, хорошо как у меня есть и у тебя, и у соседа, вот мы сошлись с капиталом и говорим: «давайте строить социализм». А как у нас нет ничего, то социализм нельзя устроить. Без капиталу нет социализму!»

Князь вышел, качаясь, ходил по деревне, где-то нашел двух хороших кобыл и повел нас показывать и просил понюхать под гривами: пахло кирасирским полком. Княгиня согласилась.

Уходя, покачиваясь, князь говорил княгине вполголоса:

— Никогда не был сентиментален, но должен сказать сейчас, — как бы вздохнули наши эмигранты, если бы могли взглянуть на нас.

Я шел вовсе трезвый и думал: