Сергей Куняев - Николай Клюев

Ближайшими соратниками Брихничёва становятся старообрядческий епископ Михаил (Семёнов), собственно автор идеи общины «голгофских христиан», будущий автор замечательных повестей: «Великий разгром», посвящённой трагедии церковного раскола XVII века, и «Второй Рим», о Византии, — и о. Валентин Свенцицкий, создатель совместно с В. Эрном «Христианского братства борьбы», целью которого было созвать церковный собор и Учредительное собрание, уничтожить эксплуатацию труда и частную собственность на землю, автор книг о Толстом, Достоевском и Владимире Соловьёве, пьесы «Интеллигенция», где предупреждал: «…если у нас не хватит сил слиться с верой народной — на русской интеллигенции надо поставить крест». И Эрн, и Свенцицкий вместе с князьями Е. Н. и Г. Н. Трубецкими, протоиереем Иосифом Фуделем, о. Павлом Флоренским, Сергеем Булгаковым, Сергеем Дурылиным входили в «Кружок ищущих христианского просвещения», более ориентированный на старцев, чем на официальную церковь, и поддержавший позднее имяславцев в их противостоянии со Святейшим синодом.

В течение следующих полутора лет Клюев печатает стихи в «Новой земле». И голос его звучит в унисон с голосами новых собратьев. Одно из стихотворений, «Голос из народа», — ключевое для него в этот период — он посвящает «русской интеллигенции», отталкиваясь от стихотворения Мережковского «Дети ночи» — поэтического манифеста декадентства:

Мы неведомое чуем,И с надеждою в сердцахУмирая, мы тоскуемО несозданных мирах.

Дерзновенны наши речи,Но на смерть осужденыСлишком ранние предтечиСлишком медленной весны.

Клюев пишет ответ умирающим от имени пробуждающихся к жизни, детям ночи — от детей света.

Вы — отгул глухой, дремучей,Обессилевшей волны,Мы — предутренние тучи,Зори росные весны.

Ваши помыслы — ненастье,Дрожь и тени вечеров.Наши — мерное согласьеТяжких времени шагов.

Прозревается лишь в книгеВами мудрости конец, —В каждом облике и мигеНаш взыскующий Отец.

Ласка матери-природыВас забвеньем не дарит, —Чародейны наши водыИ огонь многоочит.

Это не только полемика с Мережковским, не только эмоциональное и интонационное созвучие переписки с Блоком и не только перекличка с Ионой Брихничёвым и о. Валентином Свенцицким. Это прямая полемика с прежним кумиром П. Якубовичем, с его рассуждениями из книги «В мире отверженных»: «Как он могуч и как вместе тёмен и слеп, этот несчастный труженик народ, и как жалка ты, зрячая интеллигенция, пылающая горячей любовью к нему, мечтающая о вселенском братстве и счастье, но имеющая такие слабые руки, такую ничтожную волю для осуществления высокого идеала! Кричи, плачь, взывай — твои вопли бесплодно замрут в глухом лабиринте действительности и не будут услышаны титаном, оглушаемым дикой музыкой своей повседневной работы, этими звуками, от которых вздрагивает мать-земля и с нею наше бессильное, пугливое сердце».

Но Клюев с этим не согласен. Он уверен, что порыв интеллигенции, действительно пылающей любовью к народу, её сердечное устремление к народной стихии найдёт свой отзыв.

За слиянье нет поруки,Перевал скалист и крут.Но бесплодно ваши стукиВ лабиринте не замрут.

Мы, как рек подземных струи,К вам незримо притечёмИ в безбрежном поцелуеДуши братские сольём.

Иное дело те, кто дичится народа, для кого народ — «другая раса», кто не знает и не желает знать народной души и измывается над народной плотью. С ними разговор совсем другой.

Вы на себя плетёте петлиИ навостряете мечи.Ищу вотще: меж вами нет лиРассвета алчущих в ночи?

В мой хлеб мешаете вы пепел,Отраву горькую в вино,Но я, как небо, мудро-светелИ не разгадан, как оно.

Вы обошли моря и сушу,К созвездьям взвили корабли,И лишь меня — мирскую душу,Как жалкий сор, пренебрегли.

В поддонный смысл клюевского «Пахаря» заложены и пророчество Исайи, и стихи из Книги Иезекииля и Деяний и послание апостола Павла Коринфянам. Но превалирует над всем гневный глас Христа: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что обходите море и сушу, дабы обратить хотя одного; и когда это случится, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас».

Работник Господа свободныйНа ниве жизни и труда,Могу ль я вас, как тёрн негодный,Не вырвать с корнем навсегда?

Народ — Христос. Униженный и распинаемый новыми книжниками, которые в лучшем случае смотрят на него, на его духовные сокровища, как на игрушку для баловства… «Я обещаю вам сады, где поселитесь вы навеки, где свежесть утренней звезды, где спят нешепчущие реки», — щебетал Константин Бальмонт, упражнявшийся заодно в стилизации «хлыстовских песнопений», создававших впечатление поверхностного прикосновения и бессмысленного словоизвержения человека, едва ли понимающего — с чем он играется, создавая свои вариации.

Можно ли было оставить это завлекательное щебетание без ответа?

На зов пошли: Чума, Увечье,Убийство, Голод и Разврат,С лица — вампиры, по наречью —В глухом ущельи водопад.

За ними следом Страх тлетворныйС дырявой бедностью пошли —И облетел ваш сад узорный,Ручьи отравой потекли.

За пришлецами напоследокИдём неведомые Мы, —Наш аромат смолист и едок,Мы освежительней зимы.

Вскормили нас ущелий недра,Вспоил дождями небосклон,Мы — валуны, седые кедры,Лесных ключей и сосен звон.

Этот «сосен звон», сливающийся с песнью любимой матери, с шумом северного ветра облекает лёгким холодом тело, вселяет покой в душу, навевает грустные воспоминания, а сосны, качая кронами в такт его нешумным порывам, безмолвно беседуют с тем, кто постигает тайну их шума.

В златотканые дни сентябряМнится папертью бора опушка.Сосны молятся, ладан куря,Над твоей опустелой избушкой.

Я узнаю косынки кайму,Голосок с легковейной походкой…Сосны шепчут про мрак и тюрьму,Про мерцание звёзд за решёткой,

Про бубенчик в жестоком пути,Про седые бурятские дали…Мир вам, сосны, вы думы мои,Как родимая мать, разгадали!

…Стихи, напечатанные в «Новой земле», станут основой первых его книг — «Сосен перезвон» и «Братские песни».