Лита Чаплин - Моя жизнь с Чаплином

Помертвев, я спросила:

— Что он ответил?

— О, он сделал вид, что ужасно расстроен тем, что я заняла такую позицию после того, как он заверил меня в так называемой любви к тебе, и т. д. и т. п. Но закончил словами, что если такова моя воля, то так тому и быть. Кстати, тебе, наверное, будет интересно узнать, что больше он не заговаривал о браке.

Я побежала наверх и хлопнула дверью, чувствуя нестерпимое унижение. Как она могла быть такой бессердечной, такой жестокой? Я лежала в постели и страдала. Странно, но минутами я испытывала противоестественное облегчение, что, наконец, все закончилось: я никак не могла смириться с тем, что он вытворял в постели — но это были только короткие мгновения. Мы любили друг друга, а теперь нам не суждено было увидеться вновь.

На студии на следующее утро Элф Ривз объявил, что всех сотрудников отпускают до завтра. Чарли позвонил и сообщил, что это один из тех дней, когда ему ни до чего. Я умирала от желания пойти в дом на Беверли-Хиллз, но не осмеливалась ослушаться маму.

В этот же день она призналась, что позвонила врачу, которого рекомендовал д-р Рейнольдс, и договорилась о визите. Она чувствовала, что пока еще далеко не в форме, хотя после субботнего вечера болей у нее не было. Она просто решила, что вероятно, она неправа — что если у нее что-то не в порядке, безрассудно не пойти к доктору. Эта не свойственная ей забота о собственном здоровье автоматически развеяла мой гнев и вселила в меня тревогу.

Я была обеспокоена, но в тот момент, когда была уверена, что ничем не рискую, подошла к телефону и позвонила в дом Чарли. Ответил Коно. Я назвалась и попросила м-ра Чаплина. Через минуту я услышала голос Чарли, сдержанный и немного отстраненный.

— Откуда ты звонишь?

— Из дома, — сказала я. — Все в порядке, я одна. Я… ты ненавидишь меня?

— Конечно, нет, глупенькая.

Он засмеялся, и его голос звучал более узнаваемо теперь, когда он сообразил, что я звоню не по принуждению.

— Можешь верить или нет, но в эту минуту я как раз стоял здесь, думая о тебе, и желая, чтобы ты позвонила мне. Я думаю, твоя мама чудовищно несправедлива. Она наговорила кучу гадостей, чего я не стерпел бы ни от кого другого, но я неисправимый оптимист, дорогая. Она изменит свое мнение. Она увидит, что нет ничего зазорного в том, что мы делали. А долго ее не будет? Ты можешь удрать и прийти сюда?

— О, боже мой, нет, я не смею теперь после того, как… А ты, разве ты совсем не боишься, что она сделает что-то плохое, если мы снова увидимся?

— Ну, это обычная материнская суета, — сказал он беспечно. — Никому она не собирается на меня доносить, и мы, все трое, прекрасно знаем это. Меня не устраивает перспектива не видеть тебя, но пока что я не пойду наперекор ее истерическим настроениям. Скоро она смирится. Со временем я хотел бы, чтобы ты сюда приходила. Я чувствую себя очень одиноким и мне нужна женщина.

— Уверена, сотни девушек в твоем распоряжении, стоит захотеть — и любая явится через две минуты.

— Сотни? Нет! Тысячи. Но мне нужна ты, а не они.

Мы говорили недолго, но достаточно, чтобы убедить друг друга в том, что наши чувства остались прежними, а может быть, стали еще сильнее. Я повесила трубку, с двояким чувством: я отчаивалась, что мы не вместе, и радовалась, что он по-прежнему любит меня.

На съемочной площадке мама и Чарли держались формально, но вежливо. Однажды вечером, уходя из студии, мама пошла к врачу и взяла меня с собой. Я ничего не сказала ей, но мне стоило посетить доктора и самой. В этом месяце у меня была задержка. Естественно, я не опасалась, что беременна. Месячные у меня всегда были не очень регулярные. Но меня беспокоило то, что в последние несколько дней вместо обычных предменструальных болей у меня были минуты слабости и головокружения, плюс я чувствовала общее недомогание.

Когда я ждала в приемной, пока обследовали маму, неожиданно меня начало мутить. Это испугало меня, но через минуту все прошло, и я отнесла это на счет волнения о мамином здоровье.

Пришли результаты обследований. Доктор сказал маме, что ничего серьезного у нее нет. Однако он обнаружил небольшую опухоль в фаллопиевой трубе и настаивал, чтобы она легла в больницу удалить ее.

— С ней вы можете прожить всю жизнь, и она вас не будет беспокоить, разве что могут быть подобные приступы. Но с другой стороны, зачем она вам? Избавьтесь от нее и уже через неделю вы выйдете из больницы.

— Я приду к вам, доктор, спасибо.

Я знала, что это значит, поскольку знала, как она боится врачей и больниц. Я умоляла ее отнестись к рекомендациям д-ра Финнея серьезно. Она обещала. Потом потребовала от меня обещания, что я не проболтаюсь бабушке и дедушке: «Доктора всегда сгущают краски. Так можно перепугать стариков до смерти». После этого ночью до меня неожиданно дошло, что, возможно, д-р Финней преподнес мамин диагноз не таким, каким он был на самом деле. Может быть, все было хуже, чем он дал ей понять. Возможно, он почувствовал, что ей не стоит в лоб объявлять плохую новость, и поэтому приукрасил ее, а на самом деле важно не откладывать операцию.

На следующее утро я позвонила в его приемную и договорилась о встрече. Его медсестра назначила мой визит через два дня в половине пятого.

Наутро в назначенный день я проснулась от приступа ужасной тошноты. Я побежала в ванную, думая, что меня вырвет, но ничего не вышло. Я склонилась над унитазом, мучаясь бесконечными позывами к рвоте и радуясь, что домашние уже спустились вниз. Наконец это случилось. Я стояла на коленях на холодном полу, меня трясло, я чувствовала себя совершенно больной и думала, как же быстро тучи сгустились над моей головой.

Я читала где-то: если тошнит по утрам, это говорит о том, что у вас будет ребенок.

Ребенок? Нет!

Я, наверное, съела что-нибудь не то вчера вечером, вот и все. Я не могла вспомнить, что это было, но я съела что-то несвежее, и теперь организм избавляется от этого. Я не могла быть беременной. Как можно забеременеть, если не испытываешь оргазм? И месячные так и не наступили… Но у меня всегда было так — то раньше, то позже. Чарли был совершенно спокоен и велел мне не волноваться.

Нет! Боже, нет!

Я поднялась на ноги, подошла к окну ванной и раз десять глубоко вдохнула. Это помогло. Я спустила воду, взяла губку, намочила ее под струей холодной воды и отмыла свои следы, ведущие в коридор. Потом вернулась в спальню, специально старясь держаться прямо, дышать глубже, и начала одеваться, чтобы идти в студию. Я не хотела молиться, потому что мне было стыдно. Но я молилась.

Дурнота возвращалась. Я спустилась по лестнице в кухню, усиленно демонстрируя собственную устойчивость. Семья завтракала. Бабушка первая увидела меня и первая сказала, что я бледна. Потом мама и дедушка посмотрели на меня, оба согласились с тем, что я бледна и пожелали узнать, почему.