Гевара Че - Дневник мотоциклиста: Заметки о путешествии по Латинской Америке

В одиннадцать вечера мы выехали на север, впереди не было видно ни кусочка асфальтированной дороги. На сиденье, где поместиться троим можно было только впритирку, нас втиснули вчетвером — так что ни о каком сне даже мечтать не приходилось; кроме того, из-за прокола мы потеряли час, а моя астма разыгралась не на шутку. Мы неспешно поднимались к вершине, и растительность становилась реже, но в долинах виднелись те же посадки, что и в Колумбии. На дорогах, находившихся в плохом состоянии, то и дело случались проколы; еще несколько ожидало нас на второй день пути. На контрольных полицейских пунктах проверяют и обыскивают все грузовики без разбора, так что пришлось бы нам покувыркаться, если бы у одной из пассажирок не оказалось при себе визитной карточки: водитель говорил, что все тюки — ее, и дело с концом. Цены на еду выросли и вместо боливара с человека поднялись до трех с половиной. Мы решили по возможности экономить, так что на остановке в Пунта-дель-Агила сидели голодные, но шофер сжалился над нашим убожеством и хорошо накормил за свой счет.

Пунта-дель-Агила — самая высокая точка венесуэльских Анд и расположена на высоте 4108 метров над уровнем моря. Я принял последние две таблетки из тех, что у меня оставались, и провел ночь относительно спокойно. На рассвете шофер остановился вздремнуть часок, так как два дня без перерыва сидел за баранкой. Мы думали приехать в Каракас вечером, но нас снова задержали проколы; кроме того, сел аккумулятор, и пришлось остановиться, чтобы подзарядить батареи. Климат изменился на тропический: москиты стали агрессивнее, и повсюду росли банановые пальмы. Последний участок, когда я пребывал в полузабытьи из- за сильного приступа астмы, был превосходно заасфальтирован и, кажется, довольно красивый (дело было ночью). Светало, когда мы прибыли в конечный пункт нашего путешествия. Я вымотался вконец и буквально рухнул на кровать, которую мы наняли за полболивара, уснув как убитый после хорошей дозы адреналина, которую ввел мне Альберто.

Этот странный двадцатый век

Пик астматического приступа позади, и я чувствую себя почти здоровым, однако время от времени прибегаю к помощи нового приобретения — французского «вдувателя». Мне страшно не хватает Альберто. Как будто во время воображаемой атаки у меня остались неприкрытыми фланги. Я поминутно оборачиваюсь, чтобы поделиться с ним каким-нибудь замечанием, и до сих пор не могу привыкнуть к его отсутствию.

Да, жаловаться действительно почти не на что; чуткое внимание, хорошая — и досыта — кормежка, надежда скоро вернуться, чтобы возобновить занятия и получить степень, и все-таки мысль об окончательном расставании мешает мне быть счастливым; дело в том, что вот уже много месяцев, шагая рядом, мы делили все горести и радости, а привычка мечтать о похожем в одинаковых ситуациях связала нас еще больше.

И, поскольку мысли мои постоянно к этому прикованы, я равнодушно удаляюсь от центра Каракаса. Стены домов словно раздвигаются.

Каракас протянулся по всей длине узкой долины, которая опоясывает и теснит его со всех сторон, так что пройдя немного по ровной поверхности, приходится карабкаться на окружающие его холмы, и вот уже город прогресса — у наших ног, обращенный к нам новой гранью своего многоликого образа. Неграм, тем самым великолепным представителям темнокожей расы, которые сохранили свою расовую чистоту благодаря нелюбви к частым омовениям, довелось увидеть, как на их территории появился новый представитель рабов — португалец. И две старые расы начали тяжкую совместную жизнь, полную разного рода мелких ссор и распрей. Чужое презрение и собственная бедность объединяют их в ежедневной борьбе, но разное видение мира возводит между ними непреодолимую преграду; негр, праздный и мечтательный, тратит свои жалкие десо на всяческие вольности, а то и мелкие правонарушения, европеец традиционно тяготеет к труду и накопительству, эта тяга преследует его даже в таком укромном уголке Америки и заставляет двигаться вперед независимо от его личных устремлений.

Бетонные дома уже полностью исчезли, и только ранчо из необожженного кирпича царят и властвуют на этих высотах. Я заглядываю в одно из них: комната, разделенная напополам перегородкой, где есть очаг и стол; несколько охапок соломы на полу, похоже, заменяют кровати; трое совершенно голых негритят играют с костлявыми котами и шелудивой собакой. Из очага валит едкий дым, заполняющий все вокруг. Мать-негритянка с мелкими колечками волос и обвисшими грудями готовит еду, ей помогает одетая негритяночка лет пятнадцати. Стоя в дверях ранчо, я завожу разговор и прошу мать с дочкой попозировать мне для фотографии, но они наотрез отказываются, если только я тут же не отдам им это фото; я тщетно пытаюсь объяснить им, что фотографии надо сначала проявить, иначе ничего не выйдет. Наконец я обещаю тут же отдать им фотографии, но они становятся подозрительными и ничего не хотят слышать. Один из негритят потихоньку убегает поиграть с друзьями, пока я продолжаю препираться с его семьей, наконец я занимаю позицию в дверях, держа наготове заряженный фотоаппарат, и угрожаю любому, кто хотя бы высунется. Какое-то время мы играем в эту игру, пока я не замечаю сбежавшего негритенка, который беззаботно катит мне навстречу на новеньком велосипеде; я навожу объектив и щелкаю затвором, но результат оказывается ужасным: чтобы не попасть в кадр, негритенок наклоняется, падает на землю и тут же начинает реветь, пуская сопли; все тут же перестают бояться камеры и выскакивают на улицу, осыпая меня бранью. Я удаляюсь с опаской — поскольку негры умеют очень метко бросаться камнями, — преследуемый ругательствами и оскорблениями, среди которых выделяется самое унизительное: португалишка.

По обочинам дороги стоят кузова автомобилей, в которых живут португальцы; в одном из них, где живут негры, поблескивает холодильник, а из многих доносится радиомузыка, которую хозяева включают на полную громкость. Поблескиваюпще автомобили стоят у дверей жалких лачуг. Самолеты всех типов, отбрасывая серебристые отблески, со свистом рассекают воздух, а там, у моих ног, раскинулся Каракас, город вечной весны, центру которого угрожают красные черепичные крыши, перемешанные с плоскими крышами строений в современном стиле, но есть нечто, что позволит оранжеватым колониальным зданиям существовать и дальше, даже после того, как они исчезнут с географической карты: это — их дух, непроницаемый для промышленного Севера, прочно укоренившийся в полупасторальной ретроградности колониальных времен.

Заметка на полях