Сергей Юрьенен - Музей шпионажа: фактоид

Еще я нашел вино — целую батарея белого. На каждой бутылке рукой Летиции был написана дата и место приобретения. Я открывал, пробовал, выплевывал, а следом выливал содержимое. И так бутылка за бутылкой. Вино, как я понял, охватывало их с Поленовым лучший период. Но, к сожалению, ни одного живого вина не сохранилось. И вся коллекция ушла в раковину нержавеющей стали.

Последнее, что вывез я, это была шерсть. Огромный мусорный мешок. Дежурные из-за стойки смотрели мне вслед, когда я тащил его с чувством, что оставляю кровавые следы на мраморных плитах. Таксист даже вышел, чтобы помочь мне его вмять, а заодно убедиться, что это не расчлененка. Констанс возопила, стоило мне перешагнуть порог дома: «Фу! Какая вонь! В подвал!»

Я черпал из этого мешка до самого конца нашего существования в Мюнхене, раздавая клубки визитерам «с холода», где и сейчас, наверное, многие донашивают свитера той шерсти, не подозревая ни о чем сверхъестественном.

Я уже сдал ключ, когда меня навестил Тодт, чтобы передать просьбу администрации «Арабеллы» — надо очистить и подвал.

— Какой, — неприятно удивился я, — подвал?

Все было там озарено: наддверные лампы, забранные в проволочную сетку, люминесцентный свет вдоль, но все равно было не по себе в этих коридорах хорошо подметенного бетона и железных клеток. За одной из них человек в расстегнутом манто — галстук бабочкой — запрокидывался, пия из пыльной бутылки. В дверце торчал ключ. Я проскользнул, оставшись незамеченным. Вот и клетка Летиции. Выданный мне дежурным ключ подошел. Открыв дверь, я вошел внутрь. Прислоненная к шероховатой стене, здесь стояла, не падая, круглая столешница обеденного стола. Я прочитал пожелтевшую этикетку, приклеенную изнутри: Made in Finland. Год производства тоже был хороший: erotique. 69-ый. Отвинченные ножки, опоясанные изоляционной лентой, стояли рядом. Летиция мне говорила, что у них с Поленовым была не только общая кровать, но и семейный стол, зеленый, который они покупали вместе — в перспективе дальнейшей жизни. Вот он, стало быть. Стол яств. Сработанный с не меньшим тщанием, чем та мебель, в которой она убыла в тот свирепый огонь.

Ничего больше тут не было. Не считая картонки, которая оказалась доверху наполненной фотоснимками их любви. Один снимок я потом узнал. Поленов его вставил в свою книжку. Там он сходит по трапу — индивидуальному, с надписью Bavaria под каждой ступенькой. Видны сложенные руки бортпроводницы, на заднем плане механик в белом комбинезоне, вознесший руки, в одной отвертка, к исподу самолета, а дальше ожидающий прибывших автобус авикомпании Iberia. Но на переднем и главном плане он — только что прилетевший из Мюнхена якобы на отдых в Лас Палмас, Испания, агент КГБ двадцати девяти лет от роду: битловская прическа, вызывающе выдвинутая, тяжелая, совсем американская челюсть. Такой крупно-плотный битюг, что ударом не свалишь. Темный пиджак, широкие по моде семьдесят третьего года лацканы, белая рубашка, широкий галстук в косую полоску. Ремень. Расклешенные брюки. Мокасины. В руке натянутый фотоаппаратом Nikon черный ремешок, пластиковый пакет с блоками сигарет дьюти фри и самолетная сумка, упомянутая в подписи под снимком, там, мол, секретные документы, которые будут представлены в КГБ несколькими днями позже в Москве.

Бля, оперативник… Бонд!

И ведь предстоит еще работать неразоблаченным не много не мало, а тринадцать лет! Вплоть до того самого момента, когда в свой энный раз он прилетел в Берлин, явился к заветной дырке и взмолился в восторге ужаса от предстоящего: «Мама! Роди меня обратно!..»

И Родина не отказала сыну. Вот, как сын описывает тот момент:

25 февраля [1986] я — хорошо одетый господин с сумкой, висящей через плечо и чемоданчиком в левой руке — вышел из небольшого отеля рядом с Фридрихштрассе. На первом же перекрестке купил букет гвоздик. Потом направился к подземному пограничному пункту. Я выглядел, как типичный западный немец, собирающийся навестить своих бедных родственников по ту сторону Берлинской стены. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Я спустился в туннель и приблизился к тому месту, где восточногерманская пограничная охрана проверяла документы. В этом месте, однако, между двумя мирами, я вместе с другими респектабельно одетыми джентльменами перестал двигаться и остановился рядом с едва заметной дверью в стене. Я надавил на кнопку. Дверь открылась. Меня буквально втащили внутрь.

Чего не сказано в подписи под фото, сделанном на Майорке, так это то, что пятью ступеньками выше Поленова запечатлелся еще один пассажир баварского рейса на выходе. Дама, которая только что взялась за перила трапа и неуверенно, будто пробуя воду, опускает на шаткую ступеньку левую ногу. Как ГБ допустила публикацию этого образа, почему не отретушировал? Поскольку это ведь она… или мне кажется… Нет, нет! Она! Летиция! В брюках, в полупальто, застегнутом только на одну пуговицу. Большие темные очки — как и на нем: Джеймс Бонд, я говорю. Лица почти не видно, но, конечно, старше своего любовника, ей хронологически под сорок, а с виду совершенно столько же, как все это время, что я ее знал. Ну, абсолютно! Не моложе, но и не старше. Будто снимок, сделанный предприимчивым курортным фотографом, остановил не только тот вполне счастливый момент, но и закон его необратимости. Вот именно такой она была на каменном мосту, когда нанесла свой поцелуй.

— Месье! Месье! — окликнули меня на пути обратно. Я ударил коленом по дну коробки, прижал ее к себе и повернулся. Экс-травагант, оставив свою бутылку, нес к решетке своей клетки непочатую и говорил без акцента по-французски. — Позвольте мне выразить сочувствие. Нет-нет! Ничего не говорите. Поверьте, я знаю, каково это — остаться без матери. Возьмите, прошу вас. Да, «шато марго». Но год, скорей, посредственный. Берите-берите, все равно это вас не утешит.

Год был 1977-ой. Когда я выбрал свободу.

— Merci Ъеаисоир.

Я взял.

«Ноги! Ноги!» — вскричал я, себя не слыша, прямо из глубин ночного подсознания, чем разбудил свою чуткую жену. — «Ноги? У кого?» — «У Летиции! Я понял, почему отказывают ноги! Надо позвонить ей! Ну и что, что ночь! Я ведь забуду! Где телефон?»

Констанс прервала мой бред:

— Летиция умерла.

И я очнулся.

Ни одна из тем, образующих безумную руладу жизни, до конца не кончается. Рано или поздно, но прорежется, напомнит о том, что был период, когда она доминировала, или, во всяком случае, звучала не под сурдинку. Новые факты вернут и обяжут перечитать свою историю заново, чтобы, наконец, поставить точку в приватном цикле версий и толкований (в ступе).