Геннадий Аксенов - Вернадский

Глава седьмая

«ОКРУЖЕН УЧЕНИКАМИ РАЗНЫХ ГЕНЕРАЦИЙ»

«Прошла первая пора жизни». — Общественное понимание. — Земство. — «Бессмысленные мечтания». — Докторская диссертация. — Рождение Нины и геохимии. — В маленькой великой стране. — Смерть В. В. Докучаева

Интеллигентом называется тот, кто ведет какое-либо исследование. Не каждому суждено быть ученым, но каждому доступна самая простая форма творческой работы — изучение самого себя. Достаточно вести дневник, наблюдая жизнь своей души, осознавая себя островком, который обвевает река времени. В минуты, когда замолкает ее шум и человек остается наедине с собой, он учится понимать Сущее и Вечное.

Вернадский ведет дневник нерегулярно, но его дополняют многочисленные и очень подробные письма братьям и родным, которые в равной мере отражают работу души. Исследование своей личности идет непрерывно.

«Среди полной всяким движением зимы и среди рассеянной жизни, какую приходится вести, мало записывал в эту тетрадь, — пишет он 14 апреля 1893 года. — А между тем мысль много работает и много дум носится. В сущности говоря, они носят в сильной степени характер самокритики. Отчасти уже чувствуется, что прошла первая пора жизни — уже мне 30 лет, и между тем, что я сделал, что я могу сделать, так ли построил свою жизнь, как это согласно с основными идеями, которые строят мою личность? Я ясно знаю, как надо многое сделать, но не делаю. Теперь прошло почти два года после защиты диссертации — я не написал новой, я ясно осознаю необходимость работы в печати — и ничего не написал и пр., и пр… Всему причиной дилетантская лень. Или слабость, в сущности говоря, моего ума, лишь скользящего, фантазирующего? Или слабость воли? Недостаток рабочести?

Надо работать над наукой серьезно, а я дилетант. Или уж такова моя судьба?»1

Разносторонность и универсальность имеют свои недостатки. Трудно ожидать быстрых результатов. А можно и вообще их не дождаться.

В семилетие перед концом XIX века в его публикациях не так много следов исследовательской научной работы, издаются лишь результаты его педагогической деятельности — лекции. Зато она видна в дневниках и письмах. Направление поиска заметно, но в законченных работах не проявляется. Связь и значение можно понять только сейчас, когда все отстоялось. Но каково самому человеку в 30 лет, с полной неясностью будущего и незнанием своей души?

Что же его детские вопросы, его «схоластические кристаллы»?

Они прозвучали и затенились, заглушились многошумным течением будней. Мелодия ушла внутрь и лишь исподволь пробивается вдруг в задушевном любопытстве, но она ведет мысль. Человек незаметно даже для себя выбирает направление роста.

Собственно, Вернадский еще продолжает учиться. Сегодня количество и разнообразие поглощаемого материала поражают всякого, кто прикоснется к биографическим записям. Он как бы все еще замахивается, зачерпывает, все еще зарывается вглубь, но не производит и не перерабатывает. В отличие от математиков, которые все как один совершали свои открытия в молодые годы, натуралиста ожидает долгая дорога. И не только знания работают, но и жизненный опыт.

Но безрезультатность томила, отравляла душу неудовлетворенностью, порождала сомнения в себе. Зато он научился исключительно четко представлять свое местоположение в реке времени.

* * *

Ездит в эти годы в основном в Вернадовку по земским делам, на каникулах экспедирует в горные районы Урала, да на сессии Геологического конгресса. Продолжает изучать минералогию Европы. Время распределяется между преподаванием и московскими общественными делами, которые все множатся и множатся. Он заседает в московских комитетах грамотности, стал преподавать на Коллективных уроках — прообразе женских курсов. С Петрункевичем планируют издавать газету. Но не так-то просто учредить газету в стране, где печать подцензурна.

В дневнике мелькают московские знакомые и московские дела. 28 февраля 1892 года, например, целый поток лиц. Утром был Вячеслав Евгеньевич Якушкин, внук декабриста, рассказывал о своей поездке к месту ссылки деда. Потом переговоры о предполагаемом издании газеты, затем заходили профессора братья Миклашевские, разговоры о провинции, о земских начальниках: в одном уезде один такой ввел порку. (Институт земских начальников введен правительством как противовес демократизации земских собраний и расширению местного самоуправления; он выколачивал подати, вел суды и вообще наводил порядки.) Пришел агроном профессор Стебут, с которым интересно беседовали об общине и артели на селе. С ним отправились в «Русские ведомости» за материалами о голоде. Вечером пришел, как обычно, Митя. «Он весь под впечатлением борьбы (в Комитете грамотности. — Г. А.), страшно возбужден, но ясна живая, чудная личность его»2.

В дом на углу Большого Левшинского несколько раз приходил Толстой (живший, как известно, недалеко, в Хамовниках). Через Корнилова он узнал, что Вернадский привез из-за границы полного Герцена, не издававшегося в России, и брал его читать книгу за книгой. Однажды, как это бывает, уже в дверях, когда Толстой попрощался и собрался уходить, а Вернадский его провожал, неожиданно разговорились.

Беседа сама собой вознеслась к бессмертию души. Вернадский допускал бессмертие в личностном виде, то есть с сохранением индивидуальности, которая является основой души. Толстой стоял за бессмертие целостное, в котором личность после смерти растворяется, исчезает и соединяется с Богом. Толстой, для которого это были задушевные мысли, сказал ему, что он явный мистик, вспоминает Вернадский. На что ученый возразил, что рад бы быть мистиком, но ему мешает скептицизм. «Я думаю, что в учении Толстого гораздо более глубокого, чем мне то вначале казалось, — записывает он вскоре. — И это глубокое заключается: 1) Основою жизни — искание истины и 2) Настоящая задача состоит в высказывании этой истины без всяких уступок. Я думаю, что последнее самое важное, и отрицание всякого лицемерия и фарисейства и составляет основную силу учения, т. к. тогда наиболее сильно проявляется личность и личность получает общественную силу. Толстой анархист. Науку — искание истины — ценит, но не Университет etc»3.

В другой раз Толстой зашел вернуть книги, но не застал хозяина. Наталия Егоровна, попросив разрешения у посетителя, вывела маленького гимназиста Георгия и сказала ему: «Вот, Гуля, запомни, у нас был великий писатель Лев Николаевич Толстой».

Вернадский понимал все философские термины не на манер Толстого, а в соответствии со своим естественным образованием. То, что Толстой называл Богом, для Вернадского означало совокупное, складывающееся из людских сознаний трансцендентное начало.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});