Андрей Танасейчук - Эдгар По. Сумрачный гений

Но главное — именно в университете Эдгар По начал сочинять. Трудно сказать, насколько серьезно он сам относился к сочинительству. Герви Аллен приводит такой эпизод:

«Однажды По прочел друзьям какой-то очень длинный рассказ, и те, желая над ним подшутить, стали обсуждать достоинства произведения в весьма ироническом духе, заметив, между прочим, что имя героя — Гаффи — встречается в тексте слишком часто. Гордость его не могла снести столь откровенной насмешки, и в приступе гнева он, прежде чем ему успели помешать, швырнул рукопись в пылающий камин; так был утрачен рассказ незаурядных достоинств и, в отличие от других его сочинений, очень забавный, напрочь лишенный обычного сумрачного колорита и печальных рассуждений, сливающихся в сплошной непроницаемый мрак».

К поэзии, видимо, Эдгар По относился серьезнее и не особенно афишировал свои поэтические тексты. В комнате номер 13 он начал сочинять «Тамерлана». Вероятно, что и какая-то часть стихотворений, впоследствии опубликованных в первой книге поэта («„Тамерлан“ и другие стихотворения», 1829), была сочинена за тем самым столом, что накануне отъезда он разломал и сжег в камине.

Как бы там ни было, 21 декабря 1826 года была перевернута и эта страница жизни, связанная с учебой в университете.

Судя по всему, в дни отъезда было начато стихотворение «Счастливый день! Счастливый час!» (законченное, скорее всего, уже в Ричмонде), полное горького разочарования и в то же время надежды, что он еще вернется в «виргинские Афины». Оно, как может судить читатель, пронизано глубокой печалью:

Счастливый день! Счастливый час!             И я был горд и ослеплен!Но дух мой сир и слаб мой глас —             Растаял сон!

Познал я сил своих расцвет,             Свой молодой и смелый пыл,Но юных лет давно уж нет —             Я их забыл.

И гордость я вотще познал —             Пускай другим венки дарит —Еще жестокий яд похвал             В душе горит.

Счастливый день! Счастливый час!             Ты не обман мечты пустой —Ты мне сиял, но ты погас,             Мираж златой.[56]

Догадывался Эдгар По или нет, что больше уже не вернется в «виргинские Афины»? Скорее всего, надеялся, что возвращение состоится.

Но он не вернулся.

С отъездом из Шарлоттсвилла закончилось и то, что можно назвать регулярным и целостным образованием поэта. Он еще будет учиться — в Вест-Пойнте, в военной академии, но едва ли то короткое время, что он там провел, можно считать продолжением образования.

В доме на Пятой улице. 1826–1827

Домой Эдгар По, как и большинство студентов, разъехавшихся на каникулы, поспел к Рождеству. Но едва ли этот праздник принес ему много радости. Конечно, было приятно вернуться в «отчий дом» и можно только представить те эмоции, что владели миссис Аллан. Но положение молодого человека было неопределенным — он не имел представления о собственных дальнейших перспективах. При расставании в Шарлоттсвилле мистер Аллан заявил ему, что обратно он не вернется. В глубине души пасынок, возможно, надеялся, что опекун переменит решение и возвращение состоится. Но заводить разговор на эту тему немедленно не решался, вероятно, рассудив, что «время лечит». Скорее всего, эту идею подала ему миссис Аллан. Вот она-то, безусловно, была счастлива видеть своего Эдди и — вполне может быть — надеялась убедить мужа простить его. Сама она, выслушав сбивчивый рассказ и объяснения, разумеется, простила его. Да и как могло материнское сердце не простить того, кого глубоко и искренне любит? Но и она не предпринимала никаких решительных шагов — зная характер своего супруга и понимая, что «худой мир лучше доброй ссоры». К тому же сил, чтобы активно способствовать примирению самых близких ей людей, у нее не осталось: она была очень слаба и уже тогда большую часть дня проводила в постели[57].

В целом обстоятельства пребывания Эдгара По в Ричмонде по возвращении из университета неясны. Достоверно неизвестно, чем он занимался эти три с небольшим (с Рождества 1826-го по конец марта 1827-го) месяца — безвыездно ли жил в доме на Пятой улице или уезжал куда-то[58], работал или нет[59]. Единственное, что можно утверждать с большой долей вероятности, что одним из первых действий молодого человека был, конечно, визит в дом возлюбленной — Эльмиры Ройстер.

Можно предположить, что расспросы о ней начались немедленно по водворении поэта в «отчем» доме. Но скорее всего ни миссис Аллан (которая в связи с болезнью была мало осведомлена о жизни вне дома), ни тетушка Нэнси (об умственных и человеческих качествах которой большинство биографов поэта отзываются сдержанно) ничего (или почти ничего) сказать не могли. Исчерпывающей информацией о девушке, разумеется, располагал отчим, вовлеченный в коллизию с письмами пасынка. Но, разумеется, о его роли (неблаговидной) тот ничего не знал. И ничего не зная о ней, опять же, разумеется, не расспрашивал. Впрочем, по возвращении в Ричмонд и тот и другой явно избегали общества друг друга.

Можно представить, какие чувства владели молодым человеком, когда он спешил к дому возлюбленной: отчаяние, надежда, сомнения, ревность, мрачные предчувствия, растерянность, решимость… Но… «мир рухнул», когда он оказался на пороге ее дома. Внутрь его не впустили: хозяева отсутствовали. Но ему сообщили достаточно: его возлюбленная готовится к свадьбе, его соперник очень достойный молодой человек из состоятельной виргинской семьи и носит фамилию Шелтон, а сейчас будущая миссис Шелтон находится за городом, на принадлежащей Ройстерам плантации, где и состоится торжество.

Едва ли кто-то из родных (или слуг) будущей новобрачной мог сказать По, что его невеста не получила ни одного письма от него, потому что эти письма перехватывал отец Эльмиры. Тем более никто не знал о роли мистера Аллана: о том, что опекун поэта и отец девушки обсуждали любовную коллизию, о словах торговца, что не стоит всерьез рассматривать его пасынка в качестве жениха, что денег ему никто не даст и он не будет усыновлен. Что на брак его возлюбленная согласилась через слезы, мольбы и страдания — под давлением родителей. Все это (за исключением чувств невесты) он узнал очень скоро — в ходе решающего объяснения с отчимом. Но и того, что ему стало известно, было достаточно — его мир действительно рухнул.

По-человечески то, что узнал юноша, было, конечно, жестоко и несправедливо. И ему было от чего прийти в отчаяние. Но уже тогда Эдгар По был поэтом, а поэт, при всей глубине постигшей его трагедии, способен одолевать ее — у него есть средства, недоступные обычным людям. Он превращает ее в материал для творчества. Страдания он претворяет в поэтические сюжеты и строки. Сочинительство, конечно, усиливает переживания, но оно и лечит, сублимируя их, переплавляя в поэзию.