Жан Батист Баронян - Артюр Рембо

В тексте протокола Йосеф Делхалле подчеркнул красным карандашом фразу — «каковая утверждает, что у него безнравственные отношения с Рембо» — и на полях пометил её вертикальной красной чертой.

Верлен, признавший, что он «поддался приступу безумия», был взят под стражу по обвинению в нанесении огнестрельных ранений и тут же помещён в тюремную камеру центрального комиссариата. В Брюсселе это заведение называлось Амиго — по названию улицы, на которой оно располагалось, и одновременно старого арестного дома, построенного ещё во времена испанской оккупации.

Что до Рембо и госпожи Верлен, то им предложили вернуться в гостиницу и, в соответствии с принятой в таких случаях формулой, оставаться в распоряжении полиции.

ДУРНАЯ КРОВЬ

На следующий день, 11 июля, Рембо вновь пришёл в больницу Святого Иоанна, где ему сделали новые процедуры. В те времена денег за них с пациентов не брали. Вернувшись в гостиницу «Виль-де-Куртре», Артюр получил повестку с требованием явиться в тот же день к следователю брюссельского округа Теодору т’Серстевенсу, чиновнику придирчивому, большому законнику. Попасть к нему на прием Артюр смог только на следующее утро.

Он рассказал следователю, как «примерно два года тому назад» он встретил Верлена в Париже, почему и при каких обстоятельствах они вдвоём поехали в Лондон и как после их приезда в Брюссель его друг, «словно безумный», навёл на него револьвер, дважды в него выстрелил и первая пуля попала ему в запястье левой руки. Эту пулю хирурги ещё не извлекли, и один врач сказал ему во время его первого прихода в больницу, что «её можно будет извлечь только через два или три дня».

Под конец, когда следователь спросил его, не знает ли он «причину размолвки Верлена с женой», Артюр ответил: «Верлен не хотел, чтобы его жена оставалась жить в доме своего отца». А на вопрос: «Не упрекала ли она его в близости с вами?» — он ответил: «Да, она даже обвиняла нас в порочной связи. Но я не считаю нужным опровергать подобную клевету»{76}.

На следующей неделе Рембо снова был вызван к Теодору т’Серстевенсу. Тот в промежутке между двумя встречами с Рембо времени даром не терял. Он допросил госпожу Верлен, имел разговор с управляющим гостиницей «Виль-де-Куртре» и тщательно обследовал комнату, в которой Верлен «поддался приступу безумия». Повидал он и торговца-оружейника из галерей Сент-Юбер, и врачей в больнице Святого Иоанна, где попросил, чтобы провели углублённый телесный осмотр задержанного, которого несколько дней тому назад перевели из Амиго в Дом гражданской и военной безопасности города Брюсселя — тюрьму Пети-Карм на улице того же названия.

«1. Пенис короткий и мелкий — головка крайне мала и сужена в конце — основание головки сглажено. 2. Анус довольно сильно растягивается при умеренном разведении ягодиц, раскрываясь примерно на глубину в один дюйм — это движение образует широкую воронку, по форме напоминающую шишку, усечённая вершина которой обращена внутрь. Складки сфинктера не повреждены и не имеют следов прежних повреждений.

Способность к сокращению остаётся близкой к норме. Из осмотра следует, что на теле П. Верлена присутствуют свидетельства активной и пассивной педерастии.

Те и другие признаки не столь явно выражены, чтобы можно было заподозрить старую и закоренелую привычку, скорее речь может идти о более или менее недавней практике»{77}.

Рембо в присутствии Теодора т’Серстевенса настаивал на своих предыдущих показаниях. Он утверждал, что Верлен хотел помешать ему отправиться в Париж, при этом «ежеминутно передумывал», не мог остановиться «ни на каком решении». «Рассудок у него совершенно помутился, он был пьян, напился уже с утра, что всегда делает, когда за ним нет присмотра»{78}. Ещё Артюр сообщил следователю, что врачи больницы Святого Иоанна извлекли пулю, которой он был ранен, и что, по их мнению, рана эта должна затянуться за два или три дня. И чтобы доказать, что он примерный сын, объявил, что вскоре рассчитывает вернуться во Францию, к своей матери в Шарлевиль.

Но он не знал, что Теодор т’Серстевенс успел осмотреть все его вещи в гостинице и в больнице и нашёл разные бумаги, которые достаточно ясно указывали на характер отношений двух поэтов. Столь же компрометирующие документы были обнаружены в портфеле и в багаже Верлена. Среди них было недавнее письмо Артюра, начинавшееся словами «вернись, вернись, дорогой друг», а также любопытное стихотворение Верлена под названием «Прилежный ученик», датированное маем 1872 года.

Мне нега и проклятье мне!Я окружён чужим дыханьем,О, ужас! Parce, Domine![37]Какой архангел с содроганьемПроник глубоко в плоть мою?Мне кажется, что я в раю…О, эта чудо-лихорадкаИ эта двойственная роль:Ведь я холоп, и я король,Я сокол, я и куропатка!Ревнивец дал мне знак украдкой.Я здесь, я твой, проказник-тролль!Ползу к тебе покорный, гадкий!— Седлай меня могучей хваткой!{79}

Девятнадцатого июля Рембо уточнил свои показания:

«Я, нижеподписавшийся Артюр Рембо, девятнадцати лет от роду, литератор, проживающий постоянно в Шарлевиле (Арденны — Франция), ради установления истины заявляю, что в четверг 10 числа текущего месяца примерно в 2 часа, когда г-н Поль Верлен стрелял в меня из револьвера в комнате своей матери и ранил меня в запястье левой руки, он был в состоянии такого опьянения, что не осознавал, что делает.

Я глубоко убеждён, что, покупая это оружие, г-н Верлен не имел никакого враждебного намерения относительно меня и не замышлял ничего преступного, запирая нас в комнате на ключ.

Что причиной опьянения г-на Верлена была только мысль о его разладе с госпожой Верлен, его женой.

Я заявляю также, что добровольно предлагаю ему свой полный и недвусмысленный отказ от какого бы то ни было уголовного и гражданского иска против него и отныне отрекаюсь от выгод всякого преследования, которое могло бы быть предпринято судебными властями против г-на Верлена в связи с фактом, о котором идёт речь.

Рембо объявил о своём отказе от претензий к Верлену без малейших оговорок или какой-нибудь задней мысли. Это было, как если бы он окончательно от него избавился, перевернул важную страницу своей жизни. Словно выстрелы в гостинице «Виль-де-Куртре», этот последний безумный жест, «последний фальшивый звук»{81} широко открыли ему дверь в будущее и вернули его к тому, от чего он мог бы никогда не отвлекаться с тех пор, как оставил коллеж, — к сочинительству.