Петер Вайдхаас - И обратил свой гнев в книжную пыль...

Когда я на следующее утро после «перетряски» вошел в мастерскую, все рабочие поднялись, щелкнули каблуками, застыв возле своих рабочих мест, выкинули вперед правую руку и прокричали: «Хайль Гитлер!»

Но бунт против «немца» быстро улегся, когда все увидели, что благодаря лучшей организации труда стали зарабатывать только аккордно, а, следовательно, больше. Теперь и бухгалтерский учет стало вести легче. Так что вскоре все были довольны: и рабочие, и руководство.

Мне самому этот успех принес большое удовлетворение и прибавил уверенности в себе, а мне ее часто так не хватало при моей единоличной инициативе и собственном неприятии, не менее важным в этой датской «авантюре» было то, что меня поняли в здоровом рабочем коллективе, приняли и признали таким, какой я был.

Я оценил и полюбил датчан за их несломленную гражданскую позицию, и хотя они отчасти консервативны, но за старое не цепляются, в политике же, наоборот, почти всегда прогрессивны, во всяком случае, либеральны и гуманны. Они приняли меня не только с моими способностями, но и со всеми моими страхами и неуверенностью в себе. Я вскоре стал для них своим и не только привык к отвратительно красным poelser (сардельки) с кетчупом и пиву Carlsberg и аквавиту со smoerrebroede (хлеб с маслом), но даже начал вытеснять из себя немецкую жесткость и резкость, замещая ее скандинавской обходительностью.

Я ежедневно занимался на вечерних двухгодичных курсах Полиграфического института Копенгагена, наверстывая теоретически то, с чем ежедневно сталкивался практически.

В конце концов осенью 1966 года «немец» был официально принят в семью — мы отпраздновали помолвку. Для этого был арендован замок, правда, небольшой, но все же замок! Со всей страны, а также из Норвегии и Швеции съехались члены семьи. Впервые в жизни я надел визитку, пусть и взятую напрокат, но тем не менее!

А потом наступил момент, когда родители будущей жены предложили мне стать совладельцем фирмы, и тут моя неугомонная и вечно стремящаяся к самоопределению натура вновь взбунтовалась — я с благодарностью отказался. Мне хотелось и дальше идти самостоятельным путем, попробовать сделать карьеру издателя, а не вставать в мои неполные двадцать семь лет в надежной бухте на якорь. Курсы Полиграфического института я должен был вскоре закончить и хотел попытаться стать на практике полиграфистом в одном из издательств, чтобы самому зарабатывать на жизнь для себя и своей будущей жены.

Я по очереди пробовал наняться на работу в датских издательствах — Munksgaard, Gad, Gyldendal, Samlerens Forlag, — но мне везде предлагали зарплату ниже той суммы, которую платили мне будущие родственники за работу в их переплетной мастерской. С тяжелым сердцем я начал опять поглядывать в южном направлении, где находилась моя родина и где таилась для меня опасность. Биргитта, моя возлюбленная, тоже не была в восторге от моих идей: «на каникулы — это одно, но навсегда?!»

Но мне уже некуда было отступать. Я послал объявление о найме на работу в «Биржевой листок немецкой книготорговли» во Франкфурте. И осенью 1966 года на своем подержанном «жучке» («фольксваген») впервые поехал туда — эту Мекку всего книжного мира, — на Франкфуртскую книжную ярмарку.

Там мне сразу повезло: я получил место в издательстве Георга Тиме в Штутгарте, специализировавшемся на издании научной медицинской литературы, с соответствующим денежным содержанием, обеспечивавшим мне финансовую независимость и дававшим возможность содержать будущую семью.

Штутгарт в солнечное воскресенье осенью 1966 года: я лежу на датской кожаной софе в своей мило обставленной датской мебелью светлой квартирке на Имменхоферштрассе, расположенной наверху, среди виноградников, и чувствую, как мне плохо. Я все утро чувствую себя плохо, у меня совсем нет аппетита — валяюсь в квартире, настроение подавленное и сам не знаю почему.

Вдруг звонок! Я поднимаюсь, открываю дверь — никого! Я подхожу к домофону, но у входной двери внизу желающих войти тоже нет. В результате я, шаркая тапочками, тащусь назад и падаю на софу. Я чувствую себя ужасно!

Снова звонок. Ну и ну, думаю я, кто-то меня разыгрывает! За дверью опять никого!

Эта история повторяется многократно. Но нет же никого, кто мог бы позвонить!

Внутреннее напряжение достигает предела, сердце вот-вот лопнет. Тем не менее следующий звонок пробуждает во мне любопытство: у меня что, галлюцинации? Я взбираюсь на стул, отвинчиваю крышечку звонка, ложусь опять на софу, но так, чтобы видеть внутреннее устройство звонка.

Мне плохо, я чувствую такую тяжесть на сердце! Опять звонят! Я отчетливо вижу, как молоточек звонка ударяет по колокольчику.

Мне мерещится? И становится все хуже! Я достаю свечку зажигаю ее, снова взбираюсь на стул, покрываю сажей то место, по которому бьет молоточек. Я хочу ясности: происходит это только в моем мозгу или кто-то все-таки дурачит меня? Пачкаю сажей кнопку звонка у своей двери и ту, что внизу, у входа в дом. Вот теперь-то уж я все выясню до конца!

Снова ложусь на софу. Настроение хуже некуда! Молоточек вдруг задергался. Я слышу звонок. Взбираюсь на стул: явные следы на корпусе от ударов молоточка. Выбегаю за дверь и потом вниз: ни к той, ни к другой кнопке никто не прикасался!

Меня вырвало.

Я стою прислонившись к двери своей квартиры. Там непрестанно раздается звонок, через равные промежутки времени.

Я зажимаю руками уши.

Вдруг мне все становится ясно. Я рывком открываю свою дверь, бегу к соседке этажом ниже, та пугается, когда видит мое искаженное ужасом лицо.

— Могу я от вас позвонить?

Набираю Копенгаген. Там долго никто не снимает трубку.

— Биргитта? Что с тобой?

— Я тебе уже написала. Завтра я уезжаю в США. Выхожу замуж за американца Альберта, которого встретила тогда на курсах немецкого языка в Штауффене. Он вернулся. Мне очень жаль, что причиняю тебе боль. Мне очень, очень жаль! Прощай!

Кружные пути окончились, причем жесткой посадкой. Я вновь приземлился дома. Стоял в своей квартире, обставленной для совместной семейной жизни. И звонок прекратил со мной игру в привидения.

На следующее утро я очень рано пришел в издательство и, сжав зубы, весь сконцентрировался на работе. Вечером я лег в постель с телефонисткой издательства.

В Данию я приехал через несколько лет, чтобы произнести речь на открытии «Выставки немецкой книги». Дружеские отношения с моими без-пяти-минут-родственниками не обрывались до самой смерти Ины В. в конце восьмидесятых годов. Биргитту я встретил в 1974 году в Далласе — она стала несчастной американской женой.

Глава 8