Ирэн Фрэн - Клеопатра

Ей, как и Исиде, нравятся корабли и дети, и она ничего не боится — ни болезней, ни войны, ни любви, ни смерти, ни солнца, ни островов, ни бурь, ни бездн. Она тоже сумеет найти куски расчлененного тела Египта |И будет терпеливо, преданно собирать это тело, а потом его оживит. И здесь, в столице Памяти, она начнет строить будущее, как строил его Александр; пусть у нее нет его голубых глаз и волос цвета солнца, зато в нее, женщину, перелилась его сила.

Случались и лунные ночи, когда украшавшие дворец колоссы внезапно выступали из мрака, словно заблудившиеся нагие пловцы, и когда можно было подумать — как уверяли иноземные гости, — будто ты ступаешь по дорожкам из света, настолько ярко блестели под ногами мраморные плиты. Да, она выбрала роль, которую хочет сыграть в этих сверкающих белых декорациях, только для этого, как повторяет отец, придется проявить предусмотрительность и упорство.

Она еще не завершила свое плавание по океану книг, но что-то новое начало властно звать ее — возможно, это был город, неисчерпаемая и заразительная энергия Александрии, которая никогда не иссякала, даже ночью: как только рабочие кончали ремонтировать днища судов и ковать якоря, становились слышны крики менял, мелких и крупных торговцев.

И всегда какой-нибудь парусник огибал остров с Маяком, и неумолчно вздыхала и бурлила вода, накатываясь на песок, и, наконец, всегда присутствовал этот запах, который никакие ветры не в силах были прогнать, — запах рыбьей чешуи, и оливкового масла, и выброшенных на берег осьминогов.

Греческая концепция мира здесь обрела форму города, неподражаемого города; великая книга моря обвенчалась с морем книг; Вселенная будет греческой, в том нет никакого сомнения. Она будет говорить по-гречески, жить, как живут греки.

И потом, тут хранилось Тело, в двух шагах от Библиотеки, — талисман города, Александр, спящий, как сказочный принц, в своем стеклянном гробу; набальзамированное тело, вечно нетленное; тело из сновидения и тело, в котором воплотилась мечта, ибо, согласно пророчеству, Вселенная будет принадлежать хранителю этих останков.

Тело было собственностью ее отца: уже одно это давало основания для надежды. Когда-нибудь оно будет принадлежать ей. И она никогда, ни при каких условиях не допустит, чтобы оно досталось шакалам — римлянам.

Среди многих языков, звучавших в тогдашней Вавилонской башне, Александрии, был только один, который Клеопатра не хотела учить: латынь.

ДОХЛАЯ КОШКА

(59 г. до н. э.)

Весь город охвачен гневом, она это поняла, она сама испытывает те же чувства — ненависть к римлянам. Однако ее отец, Флейтист, упорно продолжает с ними торговаться.

Как она может бросить в него камень? Ему, наконец, улыбнулась удача. Произошло чудо: в тот самый момент, когда он решил, что окончательно пропал, Цезарь дал ему знать, что отказывается от планов аннексии Египта. По словам Цезаря, Помпей с ним согласился, и Красе тоже. Как ни странно, все трое на сей раз пришли к общему мнению. С Крассом все ясно: Цезарь задолжал ему кучу денег, и он хочет покрыть эти издержки. Но Помпей? Неужели он настолько ослеп, что не замечает амбиций Цезаря?

Флейтист знает, что ему не следует слишком доверять полученной информации; он, впрочем, не вполне ей доверяет; как бы то ни было, предложенное соглашение имеет свою цену. Непомерную цену: Цезарь потребовал у него сумму, равную годовому доходу египетского государства.

Начались переговоры, стороны обменялись эмиссарами. Флейтист уже понимает, что ему придется уступить. В Египте большие урожаи. А кроме того, как говорят, Цезарю понадобилась такая сумма, чтобы профинансировать военную кампанию против галлов. Он намеревается распотрошить западных варваров.

Пока он еще не уехал и хочет получить свои денежки. Флейтист тянет время, пытается добиться некоторых поблажек. Однако император не уступает: его легионы дорого ему обойдутся, кампания будет долгой, а Красе не имеет ни малейшего желания ждать ее успешного окончания, чтобы получить причитающееся ему из добычи. Поэтому переговоры становятся все более и более напряженными; в конце концов в Александрию приезжают римляне — первые живые римляне, которых видит Клеопатра. Все, что останется от них в ее памяти, — это то происшествие, над которым смеялся весь город: как один из посланцев Цезаря захотел осмотреть Александрию и в итоге едва избежал смерти.

Этот человек — несомненно, устав от хитрых уверток Флейтиста, — вдруг повел себя как обычный путешественник: ему захотелось купить в лавке сувениров маленький стеклянный маяк, или зайти в мастерскую автоматов, или встретиться (почему бы и нет?) с изобретателем, который делает инструменты, с одним из тех многочисленных местных чудаков, что беспрестанно придумывают самые несуразные механизмы, — говорят, будто один из них изобрел прибор для измерения нагрева, а другой придумал турбину, вращающуюся под действием водяного пара.

А может, он, этот римлянин, имел более скромные потребности и просто захотел помолиться на акрополе Сарапису Воителю; или посетить таверны Канопа, поесть там жареной рыбки и потом танцевать ночь напролет под звуки флейты с травеститами и проститутками, пить и развратничать до утра. Такие вещи всегда соблазнительны; а кроме того, в этом городе, который моряки прозвали Золотым градом, все по-особому опьяняет. Когда ты сыт и пьян, нет ничего лучше, чем просто гулять, держа нос по ветру, идти туда, куда тебя несут ноги. Тем более что заблудиться здесь невозможно: все улицы пересекаются под прямым углом. Шагай себе туда, откуда доносится шум стройки, и пусть тебя со всех сторон обволакивают запахи, известные и неизвестные, — ароматы мирры и кардамона, амбры и благовоний, которые могут поведать о Пальмире и берегах Красного моря, о Делосе с его невольничьими рынками и об островах Индии.

Но напиваются ли вообще эти римляне? Тот, о котором идет речь, скорее всего, удовлетворился стаканчиком-другим и, как истинный представитель своего народа, стал составлять в уме инвентарный список редких видов мрамора, фонтанов, золотых крыш и прочих диковин, которые попадались ему по пути. Потому и вышло так, что бросившаяся ему под ноги кошка явилась для него полнейшей неожиданностью.

Это был самый банальный кот, тут не может быть никаких сомнений; местный кот, такой же, как множество других, не более и не менее злобный; очень вероятно, что он принадлежал к породе тех ловких и хитрых бестий с короткой шерстью, абиссинскими ушками и тигровым окрасом, которых александрийцы берут с собой, когда хотят поохотиться на уток в тростниковых зарослях Мареотийского озера, к югу от города: такие кошки тотчас приносят дичь, сбитую стрелой или бумерангом. Их балуют, этих кошек, их хорошо кормят, ласкают, к ним привязываются. Конечно, кошки тоже не лишены фантазии, их считают существами таинственными, непредсказуемыми; но чтобы египетскому коту взбрело в голову среди бела дня атаковать человека — это так же непостижимо, как если бы гробница Александра в одночасье рассыпалась в прах. И все же — вернемся к тому конкретному коту — почему он напал именно на римлянина?