Юсуф Акобиров - Айни

А познакомившись уже с процветающим Кори-Ишкамбой, мы никак не спутаем его ни с одним из его «коллег» из галереи скупцов: это не бальзаковский всемогущий Гобсек, не Иудушка Головлев и не Плюшкин. Пусть в нем и проступают черты, роднящие его с этими персонажами, но Кори-Ишкамба наделен чертами, характерными только для него одного, с — если можно так выразиться — специфическими таджикскими чертами скупца: на свадьбе он выпрашивает куски мяса и хлеба, он может мужественно и невозмутимо перенести обиды и насмешки, лишь бы это принесло ему выгоду. Подозрительность его не имеет границ.

Чернышевский писал: «Очень легко доказать, что сюжетами романов, повестей, литературных произведений обыкновенно служат поэту действительно случившиеся события или анекдоты, разного рода рассказы…»

Флобер «списал» портрет мадам Бовари с некой госпожи Кутюрье. Однако Е. Добин в книге «Жизненный материал и художественный сюжет» говорит: «Но какое отношение к литературе имеют все эти сведения? Не к обстоятельствам, а к самому художественному произведению?»

Станет ли глубже наше понимание «Мадам Бовари», если мы установим самым точным образом, что прототипом Эммы Бовари была такая-то особа, а прототипом Шарля Бовари такой-то, и будем располагать документированными сведениями об их жизни?

…Положение изменится, однако, самым решительным образом, если к указанному житейскому материалу, на котором остановил свой взор художник, мы подойдем как к «зерну художественного замысла…».

Как-то, после опубликования повести «Смерть ростовщика», некоторые товарищи разыскали людей, действительно знавших в Бухаре ростовщика по имени Кори-Исмат, схожего с литературным героем, тоже плешивого и тоже чтеца корана. (Надо сказать, однако, что тот был не настолько гадок и низок: любил повеселиться, у него были друзья-сотрапезники, он любил пофрантить.) Но устод Айни нисколько не изменил художественной правде, наделив своего героя такими чертами характера, что Кори-Ишкамба врезается в память и уже его ни с кем из галереи скупцов не перепутаешь.

Герой повести «Смерть ростовщика» не одинок, рядом с ним живут, грабят и притесняют народ, соучаствуют в «делах» ростовщика, помогают ему такие же хищные и жадные, хотя и не в той степени, что Кори-Ишкамба, чиновники, арбобы, найбы и другие представители власти. Кори-Ишкамба — детище своего времени, порождение и результат темного царства эмирата, и поэтому окружающих он нисколько не удивляет и находит общий язык со своей средой.

Революция не обошла стороной ростовщика Кори-Ишкамбу: свержение царя в России, гражданская война приводят его в трепет, бросают в жар и холод. Он уже боится оставлять деньги дома. Он берет их из одного банка и вкладывает в другой, пока, наконец, частные банки от него не отказываются. Тогда он вкладывает деньги в Государственный банк, прислушивается к газетам, интересуется событиями, расспрашивает людей.

Умирает он тоже необычно, не как все люди. Он молится богу, а попутно думает о своих деньгах:

«Кори-Ишкамба, уже прикоснувшись пальцами к мочкам ушей, слегка склонился к этому обратившемуся к нему человеку и прислушался.

— Вы слышали? — продолжал голос. — Большевики в Когане подняли голову и захватили Государственный банк со всеми его деньгами — бумажными, серебряными, золотыми и со всеми ценными бумагами…

Услышав это, Кори-Ишкамба сказал только:

— Ох, большевики! — склонился набок, шатнулся в сторону и упал на землю…

…Он был мертв».

«Смерть ростовщика» — небольшая по объему повесть, но каждая сцена ее показывает с новой стороны быт, характер, душевный склад героя, его внешность и поступки. Через характер ростовщика явственно проступает время, почва, взрастившая его, среда, в которой он процветает. К концу повести мы уже чувствуем, что революция должна уничтожить его, народ не оставит его в живых.

Однако гибель ему грозит совсем с неожиданной стороны: достаточно было произвести конфискацию банка — и наступила смерть ростовщика. В галерею скупых ханжей вошел еще один Кори-Ишкамба — чтец корана — «желудок», он последний в этой галерее. В Союзе Советов для таких людей уже никогда не будет места!

Язык — первооснова литературы

Нет языка — нет литературы — аксиома всем известная, но часто забываемая аксиома. Иногда писатели обращались к устоду по спорным вопросам языка, Айни оживлялся, и любо было смотреть, с каким задором, пылом молодости он объяснял, рассказывал, приводил примеры, доказательства. Устод радовался удачному выражению, точно найденному слову, чувству меры. Он часто любил повторять слова Горького: «Неважно, что сказал, важно, как сказал».

Собеседнику устода достаточно было исказить смысл слова, неправильно его произнести или употребить, попытаться протолкнуть в печать рукопись серенькую, без поэтических находок и новооткрытий, и устод, забывая, кто перед ним, не беспокоясь, как воспринимает собеседник его слова, прямо и сердито высказывал в лицо свое мнение, нисколько не заботясь о том, авторитетен ли собеседник и сколь высоко его служебное положение. Это иногда оборачивалось для Айни неприятностью…

Однажды сын устода Намол Айни рассказал, что в Москве гости Лахути — иранские литературоведы — поспорили с хозяином дома — Абдулькасимом Лахути, что слова «джангара» таджикского происхождения. Поэт доказывал, что это слово общее для всех языков фарсидско-иранского происхождения.

— Кто же оказался прав? — спросил устод у сына. Услыхав, что каждый остался при своем мнении, устод, довольный, стал смеяться, шутить и тут же сел писать Абдулькасиму Лахути. Устод в письме довольно подробно, на конкретных примерах доказал, что Лахути прав.

По словам Камола, между Вами и некоторыми иранцами возник спор относительно таджикского происхождения слова «джангара». Я очень удивился, узнав об этом. Хотя в «Шах-Наме» Фирдоуси и у других поэтов я и не встречал этого слова, но могу доказать, что это слово фарсидско-таджикское. Корень слова «джанг» — война; со дня возникновения фарсидского джадида и по настоящее время и в Иране и в Туране оно имеет хождение. От корня «джанг» производятся слова:

джанговар — боец, солдат, воин;

джанггох — поле битвы;

джангджуй — поджигатель, искатель войны, желающий войну.

Я очень сожалею, что до сих пор Вы не видели моей книжонки «О Фирдоуси и о его „Шах-Наме“». В конце ее я дал небольшой словарь из «Шах-Наме». Неплохо было бы Вам с ним ознакомиться. Посылаю Вам один ее экземпляр и еще книги «Муканна» и «Темуриалик», напечатанные во время Великой Отечественной войны. Надеюсь, что Вы примете…