Николай Пинчук - В воздухе - ’яки’

Мать затихла, посмотрела на ходики. Они показывали далеко за полночь.

— Батюшки-светы, время-то уж сколько! — удивилась она и извиняющимся тоном обратилась к собравшимся: — Спасибо вам всем, что пришли, а гостям отдыхать надо. Ведь им завтра улетать.

Через три-четыре часа уже светило солнце. Мы поднялись, по пояс умылись холодной водой и позавтракали. К дому на подводе подъехал Григорий, самый младший из моих братьев.

— Надо бы вам побывать в соседних деревнях, — сказал он. — Пусть люди посмотрят на живых летчиков, послушают правду о войне.

Мы навестили ближайшие деревни. Люди задавали много вопросов, принимали нас, как своих родных, предлагали все, чем были богаты. К полудню возвратились домой. Пообедали, осмотрели и проверили наш "кукурузник". Залили в бак канистру бензина, прихваченную мотористом на всякий случай.

Наступили минуты прощания. Страшно не люблю их. К самому горлу подступает какой-то комок, и становится трудно говорить. Все почему-то тебя жалеют, а ты не можешь никого утешить.

Мать плакала, повиснув на моей шее. Глядя на нее, заголосили и другие женщины. Я не выдержал и прикрикнул:

Да перестаньте! Что вы меня заживо хороните?

Женщины приутихли.

— Береги себя, сынок! — сквозь слезы просила мать.

— Постараюсь, мама, — как можно бодрее ответил я.

А сам подумал: "Пуля не разбирает, чей ты сын — Марьин или Дарьин, ей все равно — солдат ты или генерал, молодой или старый. Тюкнет, и поминай как звали".

Я тепло попрощался со всеми и забрался в кабину. Мы осторожно вырулили на взлет. Поднявшись в голубую высь, сделали прощальный круг, качнули крыльями, помахали руками и легли на обратный курс.

Приземлились на аэродроме в указанное время. На посадочной полосе нас окружили товарищи — летчики, техники, механики, мотористы.

— Николай, ну как там? Рассказывай! — наперебой требовали они.

Ничего нельзя было поделать, пришлось тут же, у самолета,

рассказать обо всем, до мельчайших подробностей.

За ужином я видел возбужденные, радостные лица друзей. Они чувствовали себя так, будто вместе со мной побывали дома.

— А знаешь, Коля, — шепнул Калюжный, — после твоей побывки у всех словно силы прибавились.

— Спасибо, Леха, очень рад, — я крепко пожал ему руку.

Когда выходили из столовой, Калюжный громко запел:

Что день грядущий нам готовит…

— Во дает! — засмеялся кто-то из механиков.

— Помолчи, гаечная душа, — беззлобно огрызнулся Калюжный.

В эту летнюю ночь впервые за много дней я спал как убитый. Утром нас снова ждала привычная работа — боевые вылеты, воздушные бои.

На одном крыле

В июле 1944 года 18-й авиаполк получил новейшие по тому времени истребители Як-3. Этот самолет, созданный известным авиаконструктором А. С. Яковлевым, пришелся всем нам по душе. По боевым характеристикам он значительно отличался от своего предшественника Як- 9. По весу это был самый легкий истребитель в мире, а двигатель на нем имел мощность 1600 лошадиных сил. Вооружение самолета состояло из 20-миллиметровой пушки и двух пулеметов калибра 12,7 миллиметра. Высокие аэродинамические качества позволили этой машине превзойти все немецкие истребители по скорости, скороподъемности и маневренности. В воздушном бою с "фокке-вульфами" и "мессершмиттами" Як-3 имел бесспорное преимущество.

В эскадрилью прибыло пополнение. Места погибших летчиков заняли старший лейтенант Федор Агуреев, лейтенант Николай Агалаков и младший лейтенант Викентий Машкин. В первые же дни "для удобства" ребята их окрестили по-своему. Агуреев — неразговорчивый, замкнутый — получил кличку "Тихоня", Агалаков стал "Глэком", а Машкин — "Гобсом".

Сейчас, много лет спустя, это кажется несерьезным, даже несолидным. Но тогда, в 22–23 года, мы смотрели на все по-другому. В наших характерах остались юношеские черты. Хотя люди на войне рано взрослеют, порою хотелось позабавиться. Нам ничего не стоило во время отдыха на земле поддеть друг друга, "купить" на чем-нибудь. Но в воздухе все эти юношеские забавы исчезали, и мы становились не по годам серьезными и озабоченными. В эти моменты все чувствовали огромную ответственность, возложенную на наши плечи матерью-Родиной.

Без веселой шутки, задорной прибаутки, беззлобной подковырки нам было бы труднее воевать и переносить все тяготы фронтовой жизни.

Бывало, в свободные часы соберутся в круг балагуры Николай Корниенко, Алексей Калюжный, Николай Лукьянченко, Мириан Абрамишвили и начинается "представление". Плотный здоровяк Калюжный с самым серьезным видом густым басом затянет:

Я сижу на берегу,

Не могу поднять ногУ…

А высокий, жилистый Корниенко с неизменной улыбкой на устах поправит:

Не ногУ, а нОгу…

Калюжный внимательно посмотрит на него и как ни в чем не бывало продолжит:

Все равно не мОгу!..

Смех несется со всех сторон.

Но, как говорится, потехе — время, работе — час. За 4 дня мы полностью выполнили программу переучивания на Як-3 и сделали большой перелет из Поволжья по маршруту Аткарск — Тамбов — Тула — Смоленск — Борисов (аэродром Лошница).

Короткая передышка подходила к концу. 27 августа мы покинули Лошницкий аэродром. Я вновь попрощался с родной Белоруссией. Новое место дислокации полка находилось в районе литовской деревни Меркине. Севернее, на аэродроме Алитус, обосновались французские летчики "Нормандии".

Всем не терпелось проверить новые самолеты в воздушном бою. Но авиация врага на этом участке фронта пассивничала. Мы в основном занимались полетами на свободный поиск и "охоту" в районе Сувалки, Августов, Элк.

16 сентября я и Алексей Калюжный вылетели в район Сувалок. На проселочной дороге Рачки — Тройбы обнаружили штабной автобус. С пикирования обстреляли его. Машина загорелась и свалилась в кювет. Через несколько километров увидели еще 2 машины. Снова атака, и этих как не бывало. На пикировании Як-3 очень быстро набирал скорость. Выхожу из атаки боевым разворотом. По расчетам, ведомый в это время также должен выходить из атаки, однако я его не вижу. Запрашиваю по радио:

— "Двадцать второй", где находишься? В ответ слышу:

— Высота двести метров, машину сильно кренит влево, разворачиваюсь на свою территорию.

Я вошел в вираж и обнаружил самолет Калюжного, который летел к линии фронта с небольшим набором высоты. Когда подошел ближе, увидел, что на левой плоскости машины у фюзеляжа сорван большущий кусок верхней обшивки. До аэродрома оставалось еще более 40 километров. Алексей кое-как сумел набрать высоту в 2000 метров, и мы, обходя крупные ориентиры во избежание зенитного обстрела, подошли к своему аэродрому. Калюжный доложил по радио: