Борис Вальбе - Помяловский

«Молотов», очевидно, является составной частью трилогии, которая должна была показать историю возникновения и развития нашего разночинства, нашего «третьего сословия» и демократической интеллигенции. Последней части этой трилогии Помяловский так и не успел написать. Но даже в этих двух частях, в «Мещанском счастье» и «Молотове», заключается значительная социальная тема.

Как Тургенев в «Дворянском гнезде» дал колоритнейшую, всеобъемлющую историю дворянского рода Лаврецких, — так и Помяловский в «Молотове» дал историю разночинской семьи во всех ее фазах за сто лет. Начинается она с момента, когда основоположник этой семьи «шил дрянные сапоги, а старуха его пекла дрянные пироги, и такими трудами праведными они поддерживали с бедой пополам всю свою дрянную жизнь».

Шаг за шагом Помяловский показывает генеалогию Дороговых, всю эту метаморфозу от прадеда-конюха и прабабки-мещанки, до положения, в котором «невозможно подозревать, что предки их стояли некогда на такой низкой общественной ступени». Вместе с диалектикой роста этой семьи показывается вся ограниченность идеала, к которому стремились поколения Дороговых.

Во всей истории этой семьи проходит красной нитью мелкое приобретательство, скопидомство. Вот Мавра Матвеевна — жена мелкого чиновника Чижикова и одна из типичных представительниц этой «семейной хроники». «Уже в медовый месяц, — читаем мы, — началась ее трудовая жизнь; вставала она в четвертом часу, ложилась в одиннадцать, стряпала, шила, мыла, а потом, когда благословил ее бог, нянчила детей — все сама. Научилась она бабничать, знакома была с мелкими торговками, умела все купить по крайне дешевой цене. При всех недостатках Мавра Матвеевна с изумительным тактом сводила концы с концами и даже откладывала кое-какие гроши в запас, не на черный день, а, как мечтала она, на светлый. Жизнь ее день ото дня становилась светлее. В квартире Чижикова незаметно стали являться довольство и приличие, которых до того он не знал».

Кстати, в этой семейной хронике, инициатива приобретательства, бережливости, изыскания новых доходов. — всегда принадлежит женщине, в то время как в семейной хронике «Дворянского гнезда» жена играет совершенно противоположную роль разрушительницы налаженного благосостояния. В лучшем случае жены-Лаврецкие берут на себя роль Анны Павловны, которая «ни во что не вмешивалась, радушно принимала гостей и охотно сама выезжала, хотя пудриться, по ее словам, было для нее смертью».

Такова разница между представительницами этих двух социально-семейных хроник. Этой разницей, может быть, объясняется, почему в «Молотове» семейная хроника ведется, так сказать, по матриархату, в отличие от «Дворянского гнезда», где род Лаврецких на первом месте.

Вскрывая основное стремление рода Дороговых «выбиться в люди» — Помяловский показывает, сколь ничтожно это «мещанское счастье». Среди Дороговых виднелись уже только «спокойные лица, выражающие откровенное нежелание идти против». «Довольно для нас, лучшего не надо! — написано на их красивых, дышащих счастьем, лицах». Напрасно их убеждать, что есть жизнь более полная и широкая, хотя часто сопровождаемая душевными муками и не так материально обеспеченная.

В русской литературе XIX века Помяловский первый поднял знамя борьбы против мещанства и его куцых идеалов. Страницы «Молотова», бичующие всю эту сытую мещанскую косность, преисполнены большой художественной силой. Здесь Помяловский — прямой предтеча Чехова и Горького. Обличая мещанство и его филистерскую ограниченность, Помяловский нарисовал весьма характерную картину «мертвых душ» мещанства. Его «Молотов» в этом отношении целая эпопея, охватывающая все стороны изображаемого мещанского быта; здесь богатая галерея дополняющих друг друга характеров и типов, полная тонкого юмора, метких диалогов и острых словечек. В «Молотове» наш театр мог бы найти сцены, дополняющие Гоголя и Сухово-Кобылина.

Основная социальная среда «Молотова» — это два поколения чиновничества. Чиновники Помяловского— совершеннейшая противоположность тем чиновникам, которые встречаются у Тургенева вообще и в частности в «Дворянском гнезде». Они, конечно, нисколько не похожи, например, на Владимира Николаевича Паншина («Дворянское гнездо»), дельного чиновника, который сам не сомневался в том, что, если захочет, будет со временем министром.

Тургеневские герои считают предосудительным в гостях говорить о служебных делах. Для «чиновничьей коммуны» Помяловского — это один из самых задушевных разговоров. Все они проникнуты, так сказать, «заветами» своей плебейской прародительницы Мавры Матвеевны. В «чиновничьей коммуне» всегда обсуждаются «пять насущных, вечных, столбовых вопросов — дороговизна, болезни, дети, служба и свадьбы». Других тем они не знают. Вне обсуждения пяти столбовых вопросов «коммуна» испытывает скуку и апатию, от которой спасается в картах за общим самоваром.

Любопытны портреты этой «коммуны», представленной на семейных вечерах Игната Дорогова.

Макар Макарыч Касимов, помощник столоначальника и бухгалтера одного акционерного общества, он разночинец, он, как видно, лишен светского лоска Паншина, не поет романсов, не играет на фортепьянах бетховенскую сонату. Муштрованная ласковость и дрессированная любезность это — его основная черта. С первых слов он завязывает беседу о дороговизне. «Завязался оживленный разговор. Вспомнили те времена, когда фунт хлеба стоил грош и даже менее; перебрали, что ныне стоят свечи, сахар, мука, мыло, дрова, квартиры и т. п. Непринужденно и бойко лилась речь; Макар Макарыч один за другим выводил на свет божий поразительнейшие факты. Вся душа его кипела; он был в своей сфере».

Помяловский, столь щедрый на большие публицистические отступления в чисто художественном оформлении образов, в портретном своем мастерстве предпочитает сжатость и экспрессию.

Вот, например, фигура другого дороговского гостя, экзекутора Семена Васильевича Рогожникова, любившего посмеяться над дамами, ненавидевшего католиков, лютеран и ученых. «Глаза его тусклы, нос кругл, щеки большие, шея короткая — живое олицетворение паралича». «На сцену выдвинулся в лице Рогожникова служебный вопрос, коренной вопрос этих людей».

Рассказы Рогожникова о помпадуре-директоре — это одна из колоритнейших страниц русской литературы о чиновничьем быте царского самодержавия. Речь идет о молоденьком, хорошеньком, умненьком «чиновничке» Меньшове, одевавшемся «чистенько и щеголевато» и «выкинувшем такую штуку — ни больше ни меньше, как влюбился в чиновницу, тоже бедную девочку». Тут характерно, что это сообщение о любви Меньшова вызывает всеобщее изумление.