Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев
Ломер Ахвледиани: «В отличие от режиссеров, у нас, Операторов, — все доказательства на экране. Возьми — и выдай! Никого не беспокоит, что ты снимал в тяжелейших условиях и деньги не перерасходовал, — если картина плохая, никого это не волнует. А если был перерасход, ты со всеми переругался, но изображение получилось — все забывается! Результат в нашей профессии определяет все. Сила лебешевского изображения в том, что оно завораживает, забирает зрителя целиком, дает ему возможность любоваться красотой портрета, интерьера, пейзажа».
Юрий Любшин: «У него была потрясающая интуиция. На картине «Родня» есть большой эпизод в поезде. Группа работала в специально собранном для съемок составе. Снимался дубль, и вагоны возвращались на исходную точку. Когда состав в очередной раз возвращался, Михалков попросил Лебешева снять из окна пейзажный кусок — вид с моста над Днепром. Место было действительно красивое. «Сними!» — сказал Никита. «Рано», — ответил Паша. «Сними сейчас, красивое же место, упустим!» «Рано!» — упорствовал Лебешев. Понятно, что из окна вагона перспектива практически не видна. Можно видеть лишь то, что уже уплывает от тебя навсегда, а что впереди, предположить невозможно. Никита Сергеевич уже начал сердиться, а Лебешев продолжал молча смотреть в окно. Еще секунда, другая… Вдруг Паша включает камеру — и через мгновение перед нами открывается пейзаж такой невероятной красоты, что аж дух захватывает!
Создавалось впечатление, что Лебешев воспринимал пространство какими-то собственными внутренними рецепторами, которые науке просто неизвестны. И потому совершенно точно знал, когда за окном откроется именно тот пейзаж, который не просто украсит эпизод, а встанет в него естественно и навсегда».
Михаил Жердин: «…Тогда, на «Родне», после смены мы иногда играли в футбол. У нас была своя команда, состоявшая в основном из операторской группы. Играли против команды Михалкова — на пиво, на кефир… Тимофеич был нашим капитаном, играл в защите, бегал в своих специальных полиэтиленовых брюках для похудения (он тогда решил похудеть), играл классно. И мы, глядя на него, дрались, как львы! Когда проигрывали, то расстраивался, шумел на нас — переполнявшим его страстям непременно нужен был выход. Но для меня его ругань была как песня — так он органично это делал! И всем сразу становилось ясно — если уж Тимофеич шумит, значит, надо собраться!»
Юрий Любшин: «…Незабываем образ Лебешева, носящегося по футбольному полю в болоньевом костюме для похудения, время от времени терявшего — по причине плохого зрения — мяч, но вместе со своей операторской группой страстно желающего победы над командой Михалкова! Принципиально. Соперничество было жестким, без поддавков. Мы порой жертвовали участием осветителей (а они играли очень хорошо!), но всегда оставались одной сплоченной командой!»
«СПАСАТЕЛЬ»
Эдуард Гимпель: «…Рано утром звонит телефон, слышу Пашин голос: «Я только что разговаривал с Соловьевым, приглашает снимать «Спасателя»!» Именно со «Спасателя» началась совместная творческая жизнь Лебешева и Соловьева, которая была разной и всякой. Паша очень хотел работать с Соловьевым, но когда тот его приглашал, Паша работал с Михалковым. А когда Паша был свободен, то Сережа работал с другим оператором. Здесь же как-то все получилось, и через час мы уже были в группе Соловьева».
Сергей Соловьев: «…Еще до начала съемок я закатил Паше оглушительный скандал. Работая с Леонидом Ивановичем Калашниковым, я подробно обговаривал с ним каждый эпизод, каждый кадр. И теперь никак не мог привыкнуть к тому, что проходит месяц, второй, а Паша едва наведывается в группу. Мы с ним по-прежнему дружим, но на рабочие темы не заговариваем вообще. Мне хочется обсудить с ним изобразительное решение, фоги, фильтры, Пашу же все больше тянет в сторону разговора о филейных частях, о вырезке, когда шпиговать ее чесноком и почему не шпиговать прочее. Однажды это довело меня до не свойственного мне почти истерического припадка я страшно на него заорал (непечатную часть опускаю):
— Ты… паразит на картине! Ты ничего не хочешь делать! Я такое первый раз вижу! Ты все о шашлыках, а мы снимаем о душе! Ты сам уже похож хрен знает на что, на отбивную! Хочешь… чтобы картина тоже была похожа на антрекот?!
Тут же сработала Пашина еврейская половина: он был дико пуглив. Огромный здоровый человек, способный перешибить соплей танк, при малейшей на него атаке тут же (на недолгое время, правда) забивался в угол. Я видел, как от каждого моего вопля Паша скукоживался во все уменьшающийся комочек, пока наконец не подал голос:
— Чего орешь? Ты скажи, чего хочешь? Я сделаю…
— Я хочу… чтобы ты приходил! к десяти часам!., на работу! и приходил не вообще! а с творческими!., предложениями!.. в твою в гробину!..
— Ну, чего ты… Ну, сказал бы раньше… Ну, буду приходить…
Назавтра я уже забыл, по какому поводу горел сыр-бор, — характер у меня крайне отходчивый и на том, про что в раздражении иногда ору, в дальнейшем никогда не настаиваю. Так вот, посвистывая, прихожу я назавтра часов в одиннадцать в группу. Сияет солнце, под окном цветет сирень, настроение дивное, в изумлении вижу — Паша сидит, весь белый, испуганный.
— Ты чего здесь в такую рань?..
Паша вылупил на меня глаза, наклонив голову по-бычьи и глядя поверх очков проникновенным детским взглядом:
— Ты же сам сказал, чтобы я на работу к десяти приходил…
— А… да-да-да…
— Вот слушай! Я вчера весь вечер сидел над сценарием и думаю: начать разговор нам надо с такой сцены.
Помнишь, когда герой остается один на спасательной станции? Вот он там один, тишина, озеро, станция, он разделся до трусов, медленно-медленно-медленно заходит в воду…
— Ну…
— Он заходит по щиколотку и останавливается. Ну, чуть выше щиколотки…
— Ну… Не тяни… — стал почему-то волноваться я.
— Мы берем с тобой кран-стрелку…
То, что Паша предложил ее взять, уже было для меня потрясением: я знаю, что кран-стрелку Паша на дух не выносил, — там все хлипко, ненадежно, камера болтается… Если уж он на нее решился, значит, что-то с ним произошло необыкновенное…
— И вот представь себе кадр. Он зашел в воду по щиколотку мы обходим его краном-стрелкой, сначала видим его лицо, потом глаза, в которых отражается озеро…
— Ну?..
— …Медленнно-медленно опускаемся… Шея… Ключица…
— Дальше… Говори дальше…
— …Грудь… Ниже… Ниже… Бульк! Камера боксированная: мы уходим под воду… Под водой же все увеличивается: и в кадре в-о-от таких размеров его о-о-громные синеватые ноги…
В беседе наступает страшная пауза.
— Паш… а зачем?
— А… хрен его знает! Ты же сказал, чтобы я дома поработал над изображением! Я
