Воспоминания - Анна Александровна Вырубова

а также все солдаты сводного полка на главных постах вели точную запись лиц проходивших и проезжавших. Кроме того, они были обязаны сообщать по телефону дежурному офицеру сводного полка о каждом человеке, проходившем во дворец.

Каждый шаг их величеств записывался. Если государыня заказывала к известному часу экипаж, камердинер передавал по телефону на конюшню, о чем сейчас же докладывалось дворцовому коменданту, который передавал всей полиции приказание быть начеку: что-де экипаж заказан к двум часам. Это значило, что везде выходила полиция тайная и явная, со своими записями, следя за каждым шагом государыни. Стоило ей остановиться где-то или поговорить со знакомыми, чтобы этих несчастных сразу после обступила полиция, спрашивая фамилии и повод их разговора с государыней.

Всем сердцем ее величество ненавидела эту охрану, которую называла «шпионажем», но была бессильна изменить раз заведенные порядки. Если я говорю, что Распутин приезжал к их величествам два или три раза в год, а последнее время они, может быть, видели его четыре или пять раз в год – то можно проверить, говорю ли я правду, по точным записям этих полицейских книг. В 1916 году государь лично видел его только два раза. Но их величества совершали ошибку, окружая посещения Григория Ефимовича «тайной». Это послужило поводом к разговорам; то же они делали, встречаясь с мсье Филиппом, что вызвало толки, будто их величества занимаются столоверчением.

Каждый человек предпочитает обладать некоторой свободой выбора и иногда остаться один со своими мыслями или молитвами, закрыв двери своей комнаты. То же было у их величеств по отношению к Распутину, который олицетворял для них надежды и молитвы. Они на время забывали о земном, слушая рассказы о его странствиях и т. д. Проводили его каким-нибудь боковым ходом, по маленькой лестнице, принимали не в большой приемной, а в кабинете ее величества, предварительно пройдя, по крайней мере, десять постов полиции и охраны. Эта часовая беседа наделывала шуму среди придворных на год вперед. Я несколько раз указывала ее величеству на то, что подобный прием вызывает гораздо больше разговоров. Императрица соглашалась, но в следующий раз повторялось то же самое. Принимали его обыкновенно вечером, но это не из-за тайны, а потому что это было единственное время, что государь бывал свободен.

Алексей Николаевич приходил до сна в голубом халатике посидеть с родителями и повидать Григория Ефимовича. Все они по русскому обычаю три раза целовались и потом садились беседовать. Он им рассказывал про Сибирь и нужды крестьян, о своих странствиях. Их величества всегда говорили о здоровье наследника и о заботах, которые в ту минуту их беспокоили. Когда после часовой беседы с семьей он уходил, то всегда оставлял их величества веселыми, с радостными упованиями и надеждой в душе; до последней минуты они верили в его молитву и еще из Тобольска писали мне, что Россия страдает за его убийство.

Никто никогда не мог поколебать их доверия, хотя им приносились все враждебные газетные статьи и все старались им доказать, что он дурной человек. Ответ был один:

«Его ненавидят, потому что мы его любим». Так что «заступаться» за него, как обо мне писали, мне, очевидно, не приходилось.

Хотя, как я сказала, ее величество вполне доверяла Распутину, но два раза она посылала меня с другими к нему на родину, чтобы посмотреть, как он живет у себя в селе Покровском. Конечно, нужно было бы выбрать кого-нибудь опытнее и умнее меня, более способного дать о нем критический отзыв; я же поехала, ни в чем не сомневаясь, с радостью исполняя желание дорогой государыни, и потом просто доложила, что видела.

Поехала я со старой Орловой, моей горничной и еще двумя дамами. Мать, разумеется, меня отпустила не очень охотно. Из Тюмени до Покровского ехали восемьдесят верст на тарантасе. Григорий Ефимович встретил нас и сам правил сильными лошадками, которые катили тарантас по пыльной дороге через необъятную ширь сибирских полей. Подъехали к деревянному домику в два этажа, как все дома в селах, через которые мы проезжали, и меня поразило, как сравнительно зажиточно живут сибирские крестьяне.

Встретила нас его жена – симпатичная пожилая женщина, там же находились трое детей, две молодые девушки-работницы и дедушка-рыбак. Все три ночи мы, гости, спали в довольно большой комнате наверху, на тюфяках, которые расстилали на полу. В углу было несколько больших икон, перед которыми теплились лампады. Внизу в длинной, темной комнате с большим столом и лавками по стенам обедали; там находилась огромная икона Казанской Божьей Матери, которую они считали чудотворной. Вечером перед ней собиралась вся семья и «братья» (так называли четырех других мужиков-рыбаков), все вместе пели молитвы и канты.

Водили нас на берег реки, где ловили неводами рыбу и тут же, еще живую и трепещущую, чистили и варили из нее уху; пока ловили рыбу, все время пели псалмы и молитвы. Ходили в гости в семьи «братьев». Везде нас ждало сибирское угощенье: белые булки с изюмом и вареньем, кедровые орехи и пироги с рыбой. Крестьяне относились к гостям Распутина с любопытством, к нему же – безразлично, а священники – даже враждебно. Был Успенский пост, молока и молочного в этот раз нигде не ели; Григорий Ефимович никогда ни мяса, ни молочного не ел. По возвращении я рассказала все, что видела…

В 1915 году я еще раз ездила в Сибирь. В этот раз – с моей подругой Лили Ден (и другими) и со своим санитаром, так как была на костылях. Ехали мы на пароходе по реке Туре, из Тюмени до Тобольска, на поклон мощам святителя Иоанна. В Тобольске останавливались в доме губернатора, где впоследствии жили их величества. Это был большой белый каменный дом на берегу реки – под горой; большие комнаты, обильно меблированные, но зимой, вероятно, холодные. На обратном пути останавливались в Покровском. Опять ловили рыбу и ходили в гости к тем же крестьянам. Григорий Ефимович и его семья целый день работали в доме и на поле. Оба раза на обратном пути заезжали в Верхотурский монастырь на Урале, где говели и поклонялись мощам св. Симеона. Посещали также скит, находившийся в лесу, в двенадцати верстах от монастыря: там жил прозорливый старец, отец Макарий, к которому многие ездили из Сибири. Интересными были их беседы с Распутиным.

Вспоминаю случай на одной из маленьких станций на Урале: до сих пор не могу его объяснить. Стояли два поезда теплушек с рабочими-китайцами, ехавшими в Россию. Увидя Григория Ефимовича у вагона, вся толпа китайцев кинулась