Александр Ханин - Рота, подъем!

Владимир.

Как я и ожидал, это был красивый город с высокими белыми церквями и золотыми куполами, дыхнувший на нас вольной жизнью и свежестью.

Владимир отличался от Коврова всем. И размахом, и внешним, красивым видом и даже шириной дорог. Я ежеминутно останавливался, задирая голову и стараясь рассмотреть все, что было возможно за короткий маршрут, которым мы шли.

– Пошли, пошли, не экскурсию сюда приехали, – подтолкнул меня фельдшер.

Шли мы пешком. Задирая голову, я жалел, что нет с собой фотоаппарата и нельзя заснять все прелести города, сыгравшего не малую историческую роль на Руси.

– Чего тормозишь? – окрикивал меня все время ефрейтор.

– Красиво, – восхищенно задирал я голову.

– Нет времени, хватит пялиться. Положат – тогда насмотришься.

– А могут положить? – удивился я.

– Не я решаю, – тут же отгородился фельдшер.

Ворота госпиталя не представляли из себя что-то выдающееся.

Простые ворота, покрашенные в серый цвет, открылись только после того, как фельдшер протянул в окошечко в белой стене наши документы.

Фельдшер ориентировался в здании, и через несколько минут мы были распределены к соответствующим специалистам, которые должны были решать наше будущее.

– Тааак, – протянул окулист, глянув мельком на меня. -

Конъюнктивит. Вирусный. Будешь приходить в санчасть и закапывать альбуцид ежедневно. Я напишу в карточке.

– Все? – спросил я, обескураженный тем, что меня не оставляют. Я даже не рискнул задать вопрос, что будет, если меня не отпустят из роты или как я буду приходить в санчасть, если будут выезды "в поле".

– А чего ты еще хочешь? Свободен. Следующий.

В Ковров нас возвращалось только трое вместе с сопровождающим

Рафи, остальных оставили в госпитале, включая больного энурезом. Мы прошли под свежевыкрашенными белой краской стенами большого храма и вышли к большому проходу в виде арки.

– Может, зайдем? – надеявшись, что экскурсия все-таки получится, спросил я у фельдшера.

– Нет. Если опоздаем на электричку, то следующая только через три часа.

– Так хорошо, – обрадовался я, – как раз посмотреть успеем.

– Нет, нет, – сразу запротестовал ефрейтор. – На обед можем опоздать. Мне еще в наряд сегодня заступать. Надо подготовиться.

В часть мы прибыли без проблем. Я тут же направился в медпункт, чтобы получить свою порцию альбуцида.

– Ну, что, солдат? Жив? – приветствовал меня начальник медслужбы.

– Чего сказали-то?

– Капать надо…

– Надо – накапаем. Тебе отоспаться бы надо. Давай я тебя на пару деньков положу в санчасть?

Предложение отоспаться было неожиданным и выглядело очень заманчиво, но я начал отнекиваться.

– Да у нас выход роты. Я и так не часто в поле бываю. Еще и ротный, наверное, ждет…

– Никуда не убежит твое "поле", – уламывал меня старлей. – Давай, давай. Кому бы другому предложили – он бы сразу, а ты…

– Ну, если только на два дня, – согласился я.

– Хабибулин, – крикнул старлей. – Оформляй его. И чтобы никто его не трогал – дай ему отоспаться. Ты понял? Ни на какие дела не трогал. Разбудить только к ужину и снова спать. Все. Это приказ!

– Есть, – спокойно ответил Рафи Хабибулин. Для наведения порядка в небольшом двухэтажном корпусе ему хватало остальных больных, лежавших на излечении.

Я действительно проспал до самого ужина и даже дольше.

В санчасти отличалась не только еда – кухня тут была отдельная и готовила сама, для чего в корпусе был свой повар, но даже посуда была из пластика голубого цвета, а не металлическая, как в общей столовой. Порции были небольшие, но по сравнению с тем, чем нас кормили в полковой столовой, это был просто праздник. В довершении ко всему чай был без ограничений, и я начал радоваться жизни.

Часа через два после ужина ко мне подошел начмед.

– Ханин, меня проинформировали, что ты на печатной машинке умеешь? – тихо, по-товарищески спросил он, оттягивая мое веко и заглядывая в глаз. – Выручи, а? У меня завтра утром доклад в штабе дивизии, а я… ни в зуб ногой на этой технике.

– Товарищ старший лейтенант, – понял я сразу причину его приятельского расположения ко мне. – У меня действительно глаза болят…

– Да знаю я, знаю. Завтра отоспишься. Ну, выручи, мне не очень много. Я тебя не как офицер, по-дружески прошу.

Старлей был неплохим психологом. Приказывать он не имел права, он просил. Отказывать офицеру, тем более медику было не то, что не принято, а практически означало подпиливать сук, на котором сидишь.

– А много надо?

– Всего пара листиков, – обрадовался начмед. – Хабибулин, машинку сюда.

Печатную машинку старлей где-то одолжил. Она была небольшая, и напоминала мне домашнюю.

Чтобы никто меня не отвлекал, меня оставили одного в комнате, предоставив в мое распоряжение стулья, на которых я и разместил исписанные и чистые листы и машинку.

– Если чего надо, то не стесняйся, сразу говори, – посоветовал начмед.

– А можно еще чаю? – с надеждой спросил я.

– Да сколько хочешь, – обрадовался старлей. – Хабибулин, принеси ему чаю и бутербродов с маслом.

Что может быть лучше свежего белого хлеба с маслом, которого положено солдату пятнадцать грамм в день? Масло выдавалось утром.

Это была ровная, круглая шашечка, которую выдавали ровно по количеству солдат в роте.

"Масло съели – день прошел" – была такая поговорка в армии. Я уже знал, что, когда печатался приказ об увольнении в запас, дембеля отказывались в этот день от своего масла в пользу молодых. Масло и сахар были лучшими лакомствами, не считая присланных их дома и купленных в солдатской чайной. И мне можно было, пользуясь случаем получить еще пайку, а то и две этого армейского лакомства. Я даже предположить себе такое не мог.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант, – запинаясь поблагодарил я.

– Не стоит, не стоит. Ты, главное, не ошибайся. Ладно?

– Не беспокойтесь, все будет тип-топ, – заверил я.

Я уже вставил лист в машинку, когда зашел Хабибулин. В руке у него была тарелка с нарезанными ломтями белого, душистого хлеба, три круглые шайбочки масла и горка кускового сахара. В другой руке он держал дымящийся чайник. Приспособив все это около меня, но хлопнул меня по спине:

– Давай, давай, не ошибись.

– Если не будешь по спине лупить, то не ошибусь.

Хабибулин хмыкнул и ушел.

Листов вышло не два, а около дюжины. Я отнес их в открытую комнату старлея, положил на стол и отправился спать.

На следующий день меня никто не трогал. Весь день я спал или читал журнал, стараясь не вылезать без лишней необходимости из палаты, за исключением того момента, когда ко мне заглянул какой-то солдат в больничном халате, пытаясь выгнать меня на уборку этажа.