Максим Свириденков - Полковник Касаткин: «Мы бомбили Берлин и пугали Нью-Йорк!». 147 боевых вылетов в тыл врага

Иначе было нельзя, ведь могло получиться, что мы только ляжем, а нас тут же поднимут по боевой тревоге. Помню даже случай такой произошел. У нас в полку был летчик Алексей Милентьевич Болдарев, лет сорок ему было, старше нас всех, он еще до войны летал на Дальнем Востоке в «Аэрофлоте». Много нам рассказывал о своих полетах, мы его любили, называли всегда по отчеству — Милентьич. И с ним что произошло. Объявили у нас отбой, мы только легли, и тут сразу боевая тревога, надо срочно лететь на новую цель. Милентьич же успел довольно прилично выпить, пришел на КП серьезно навеселе. Мы ему говорим тихонько: «Милентьич, может, не полетишь?» Он в ответ: «Солдатам фюрера капут!» — и настоял, что полетит. Мы помогли ему сесть в кабину, уговариваем в последний раз:

— Может, все-таки не полетишь?

— Нет! Вот сейчас сяду за штурвал — все пройдет! — и снова: — Солдатам фюрера капут!

Однако действительно слетал он прекрасно, выполнил задание, как положено, вернулся благополучно. Только мы его потом все время доставали: «Ну, как, Милентьич, капут солдатам фюрера?» — «Капут!»

Да, такие вот шутки невероятно нужны были нам. Война забрала очень многих моих боевых друзей. Конечно, чем дольше она шла, тем больше привыкал к потерям, но все равно каждый раз, когда возвращался с вылета и сообщали, что кто-то не вернулся, сердце сжималось. На войне было очень много страшного, веселого мало, и поэтому память хватается за какие-то радостные случаи. Нам тогда просто необходимо было смеяться, чтобы не зацикливаться и не сходить с ума от происходящего.

Еще очень помогало, что у нас удивительно дружным был полк. В друзей мы верили даже больше, чем в судьбу. Я уже говорил, что вернулся с войны благодаря своему экипажу. И это правда. Мой воздушный стрелок кинжального пулемета Георгий Белых весь полет лежал на животе в бронированном корыте, прикрывая нижнюю полусферу от самолетов противника. Был случай, когда мы отбивали атаку, у него заклинило пулемет. Георгий на ощупь ночью разобрал его, устранил неисправность, собрал пулемет и снова был готов к бою. Однажды во время очень тяжелого вылета на Полоцк его сильно ранило в руку. Там не только наземная артиллерия работала, но еще с каждого эшелона по нам стреляли зенитки. Стрелок-радист Иван перевязал Гошку и дал радиограмму: «Задание выполнено, на борту раненый, прошу „санитарку“…» После посадки, еще на рулении, я видел, что санитарная машина и врачи ждали на моей стоянке. Когда Гошку на носилках несли к машине, он орал на весь аэродром:

— Командир, никого не бери в экипаж, я скоро вернусь!

И, действительно, меньше чем через месяц он вдруг неожиданно появился у нас в Мигалове, где мы тогда стояли. Помню, мы большой группой летного состава подходили к командному пункту для подготовки и получения задачи на боевой вылет, и вдруг передо мной неизвестно откуда появился мой стрелок.

Четко взяв под козырек, он громко, явно демонстративно, доложил:

— Товарищ командир, парашюты получены, разложены по кабинам, пулеметы отстреляны, воздушный стрелок Белых к полету готов!

Я обалдело посмотрел на него и заметил, что левую руку он прячет за спину. Сразу стало ясно, что в госпитале мой стрелок не долечился.

— Гошка, а ну говори честно, сбежал? — спросил я, когда мы с ним радостно обнялись.

— Товарищ командир, я инженеру по вооружению уже зачеты сдал: с завязанными глазами ШКАС разобрал, а потом собрал и в тире отстрелялся на «отлично»!

— А доктор? — спросил я.

Наш полковой врач Иван Спирин был тут как тут. Он постановил:

— Конечно, Белых не долечен, у него не сняты повязки, но рука двигается и пальцы шевелятся нормально. Эх, что с вами, летчиками, поделаешь! В виде исключения можно допустить к полетам.

Вот так наш экипаж снова в полном составе приступил к боевой работе.

А каким человеком и знатоком своего дела оказался мой штурман Аркаша Черкашин! Специалист высочайшего класса, он за все время совместных полетов никогда, даже временно, не терял ориентировку, в результате не было ни одного несвоевременного выхода на цель и ни одного бомбометания с отклонением хотя бы одной бомбы за пределы цели. А когда я его научил пилотированию, то частенько, после выполнения многочасового сложного задания, Аркаша вставлял у себя в кабине ручку управления и говорил по внутренней связи:

— Командир, отдохни минут пятнадцать!

Стрелок-радист Ваня Корнеев не раз спасал наш экипаж, потому что был невероятно глазастым и всегда видел фашистские истребители на таком расстоянии, что мы не только успевали увернуться, но он еще и очередь по фрицу частенько давал. Мы все вчетвером очень дружили и понимали друг друга с полуслова. Как результат, мой экипаж, единственный в полку, День Победы встречал в том же составе, в котором был с первого дня.

Вообще, дружба на войне, тем более в дальней авиации, — первое дело. Вот в соседнем с нами полку, 109-м АПДД, летчики постоянно что-то делили, ругались, спорили, и поэтому у них случались всякие темные истории. Те же таинственные бомбометания, когда самолеты еще не дошли до цели. У нас такого в принципе быть не могло, а у них неоднократно.

Расскажу только самый интересный случай. Произошел он еще до моего появления в полку, и поведал мне его Володя Иконников. Немцы тогда были еще под Москвой, и 109-му АПДД (изначально Володя там служил) дали задание бомбить главный железнодорожный узел под Брянском — Белицу. У немцев в районе этого узла все было очень серьезно прикрыто от воздушного нападения, наземных зенитных батарей стояла уйма. Да еще обязательно платформа с орудиями была в каждом железнодорожном составе. Опасно туда было соваться, однако приказ есть приказ. И вот, подлетели «Илы» к цели, до нее еще верст двадцать оставалось, вдруг Иконников увидел: взорвались три бомбы по двести пятьдесят килограммов. Он не понял ничего: вроде до цели еще не долетели, и почему за двухсотпятидесятками сотки не последовали. Возвращаются все с бомбометания, и каждый экипаж докладывает о том, что эти три бомбы были сброшены раньше, чем нужно.

Стали выяснять, кто же это сделал. По три двухсотпятидесятки на внешней подвеске было всего у трех экипажей. Соответственно, с ними разговаривали сначала свои разведчики, потом СМЕРШ, потом НКВД.

В полку все решили, что, скорее всего, те три бомбы на партизан угодили, почему еще так пытали бы? Однако ребята, влипшие в историю, все стояли на том, что бомбы сбросили точно на цель. Штурман Иконникова Вася Хорьков тогда ему сказал: «А зря они все экипажи муторят, тут с одних штурманов нужно спрашивать, у них ведь аварийное сбрасывание». Действительно, в наших машинах в кабине у штурмана был здоровенный рычаг, им перед бомбометанием снималась с предохранителя вся бомбовая нагрузка, но если рычаг опустить полностью на пол, то он обеспечивает аварийный сброс внешней подвески. Вот у них это и произошло то ли случайно, то ли специально.