Михаил Киссель - Философская эволюция Ж.-П. Сартра

Упоение «освобождающей силой» разрыва социальных связей чувствуется в последних мыслях Матье, проносящихся в его мозгу перед гибелью (впрочем, в отрывках незаконченной четвертой части цикла Сартр «воскрешает» своего героя, еще раз демонстрируя этим отцовскую к нему любовь). Но возможна и несколько Иная интерпретация предсмертного умонастроения Матье, если опять-таки сопоставить это умонастроение С общими выводами «Бытия и Ничто». Можно рассматривать ощущение всемогущества, охватившее Матье, когда он с высоты целился и стрелял в крохотные фигурки людей, ощущая себя полубогом, как проявление вездесущего «фундаментального проекта» — «желания быть богом» — самой сладостной для сердца человеческого иллюзии. И тогда придется заключить, что в этой сцене выражена не последняя «экзистенциальная истина», а всего лишь «дурная вера» интеллектуала, почувствовавшего себя на мгновение сильной личностью.

Предвидим недоумение и даже, может быть, возмущение читателя: так как же все-таки интерпретировать эту сцену в конце-то концов? Ведь мы так и не пришли к чему-либо определенному! Совершенно верно, но эта неопределенность соответствует духу той философии, которую проводит Сартр в своих художественных произведениях и пытается теоретически отстаивать в сфере абстрактной мысли. Недаром та же де Бовуар назвала эту доктрину «философией двусмысленности».

И в самом деле: экзистенциализм — это своего рода философский «оборотень», он способен принимать разнообразные обличья (нет двух экзистенциалистов, во всем согласных между собой) и сбрасывать их, как только данная «форма одежды» может оказаться по тем или иным причинам неудобной. Экзистенциалисты стараются принципиально не связывать себя никакими ранее высказанными теоретическими положениями, они с беззастенчивой легкостью готовы от них отказаться, если этого потребует «их демон», как говорил в свое время Сократ, или же все та же «экзистенциальная истина».

И не случайно Сартр любит распространяться о «духе предательства», ему свойственном (это тоже, разумеется, нельзя понимать слишком буквально, иначе писатель будет выглядеть совсем черным злодеем, что не соответствует действительности), о том, что, говоря словами нашего поэта, его «манит страсть к разрывам». Нам еще на деле предстоит убедиться в этом качестве Сартра и как писателя и как идеолога. Сейчас же только скажем, что экзистенциалистский дух неопределенности поистине царит в его «Дорогах свободы». Главный герой трилогии только ищет, но так и не находит пути, и создается даже впечатление, что самому автору тоже неведом выход и он для того и пишет свои романы, чтобы наконец вместе со своими героями пристать к какому-то берегу, но только покачивается со своей литературной ладьей на «волнах неопределенности».

Фигуру Матье в сартровском цикле оттеняют две другие, приставленные как бы по бокам к нему, чтобы яснее был заметен своеобразный стиль жизни главного героя, его «экзистенциальность». С одной стороны, это гомосексуалист Даниель, озлобленный на мир и на человечество за свой порок, от которого он не в силах освободиться и который он, наоборот, хочет представить как результат его сознательного выбора и вольного желания. Все, чего он хочет, — это «быть гомосексуалистом, как дуб бывает дубом», он хочет целиком слиться со своим пороком, и тогда ему, конечно, было бы легче. Но он не в состоянии этого достигнуть, и мы можем заранее сказать почему: человеческое естество не способно затвердеть, как дерево, оно текуче, непрерывно меняется и глубоко противоречиво и существует «на дистанции» от самого себя.

Так вот и Даниель, несмотря на все свои старания, отделен незримой трещиной от своего порока, и потому мучается, испытывая попеременно стыд и злобу — расплату за свой конфуз. Ожесточение становится его натурой, и его он превращает даже в жизненное кредо: «Быть свободным — значит делать то, что тебе не нравится». Следуя этому правилу, он женится на Марсели, любовнице Матье, нисколько ее не любя. И другим он тоже дает советы подобного рода, находя понятное в его положении удовлетворение от созерцания затруднений, страданий и замешательства других. Матье он, например, говорит примерно так: ты отказался от всего ради своей свободы, теперь откажись и от нее самой, чтобы этим лишний раз продемонстрировать свою свободу.

Эдакий, в общем, змий-искуситель с печатью отверженности на челе. В четвертой части человеконенавистничество приводит его в стан коллаборационистов.

Другая оттеняющая фигура романа — коммунист Брюне. В обрисовке этого характера (мы помним, что, согласно Сартру, «характера нет», но мы уже договорились, что терминологические новшества его не всегда следует принимать всерьез; так и в данном случае) в наибольшей степени сказались мелкобуржуазные предрассудки Сартра, его непонимание психологии коммуниста и всей атмосферы действия в рядах коммунистической партии. Отношение к компартии очень хорошо раскрыто Сартром на примере Матье: он и тянется к партии, она его привлекает многими сторонами своей деятельности, и страшится совершить решительный шаг, боится потерять свою «экзистенциальность», свою свободу, которая у него тратится только на то, чтобы ничего не предпринимать серьезного.

Брюне изображен с очевидной (и притом довольно значительной) долей авторской симпатии. Он выгодно отличается от Матье решительностью, твердостью духа, определенностью линии поведения. В то же время Сартр временами хочет его представить наивным, не тронутым рефлексией человеком, неспособным или почти неспособным к самоанализу, узколобым догматиком в вопросах партийной политики. Его преданность партии и непоколебимая вера в коммунизм, с одной стороны, импонируют Сартру (так же, как и Матье), а с другой стороны, отталкивают: ведь Брюне раз и навсегда сделал свой выбор, для него все в принципе ясно, а это неприемлемо для экзистенциального мыслителя, который всегда желает «зарезервировать» для себя запасный выход и по большей части пребывает в состоянии мучительного раздумья о том, как вечные проблемы бытия преломляются в конечном существовании человека.

Брюне — человек действия, и на мучительные раздумья у него просто нет времени. И в этом отношении заметна тайная зависть автора и его литературного двойника к настоящему деятелю, к человеку практическому, изменяющему мир, в то время как экзистенциальный мыслитель только рассуждает о необходимости его изменить. Сартр (мы об этом уже писали в предыдущем разделе) теоретически боготворит действие, он даже придает ему некий высший, «метафизический» смысл оправдания и «спасения» человека от окружающего его абсурда, но в страхе останавливается перед ним на практике. Потому-то его Матье и охватывает какое-то дикое исступление, когда впервые в жизни он совершает решительный поступок.