Иван Федюнинский - Поднятые по тревоге

Начало дружбы с детворой было положено не то декабре 1941, не то в январе 1942 года. К нам в армию поступили тогда щедрые подарки от трудящихся Урала и Монгольской Народной Республики. Мы получили много мяса и сливочного масла. В частях состоялись митинги и собрания. Бойцы и командиры единодушно решили полученные подарки отправить ленинградским детям.

Ребята прислали нам много теплых благодарственных писем, которые нельзя было читать без волнения. Политработники широко использовали их в беседах с личным составом.

Ответы на ребячьи письма вызвали новый поток корреспонденции из Ленинграда В конце концов переписка с юными ленинградцами стала регулярной.

23 февраля в Гороховец, где размещался политотдел армии, приехала очередная делегация ленинградских трудящихся — человек восемь или десять. Среди них была писательница Вера Инбер, невысокая, худенькая, немолодая женщина.

Гости привезли бойцам и командирам подарки: маскировочные халаты, бритвенные приборы, табак, перчатки, полевые сумки, музыкальные инструменты. Кроме того, они привезли пять автоматов, которые из-за отсутствия в Ленинграде электрической энергии были целиком (кроме стволов) изготовлены вручную. На автоматах имелись надписи «Лучшему истребителю фашистских оккупантов».

Гости из Ленинграда оставались у нас три дня, побывали в нескольких частях, главным образом в артиллерийских. Воины расспрашивали ленинградцев о жизни в осажденном городе, рассказывали им о своих боевых делах.

Я встретился с делегацией вечером, когда приехал во второй эшелон штаба армии. Мы долго беседовали. Жаль только, что отсутствовала Вера Инбер. Она ночевала в другом доме, а время было позднее, и мы не стали ее будить.

Между тем бои в районе Погостья продолжались. Но мы по-прежнему не имели сколько-нибудь заметного успеха, слишком уж малочисленными были наши полки.

24 февраля начальник оперативного отдела- штаба фронта, получив от нас очередное боевое донесение, даже усомнился в правильности переданных сведений.

— Нельзя ли уточнить положение частей в углу развилки двух дорог юго-восточнее станции Погостье? — запрашивал он по аппарату БОДО. — Тут, по-моему, какая-то каша. Неужели все три полка действуют здесь в одном эшелоне?

Генерал-майор Березинский ответил:

— Напрасно удивляетесь. В трех полках так мало людей, что всем с избытком хватает места. Потому и боевой порядок приходится строить в один эшелон, что не из кого составить второй.

В конце февраля Ставка усилила армию 4-м гвардейским стрелковым корпусом, в состав которого входили одна стрелковая дивизия, четыре стрелковые и одна танковая бригады, три лыжных батальона и дивизион реактивной артиллерии. Перед нами поставили задачу наступать в общем направлении на Любань.

К этому времени войска 2-й ударной армии и левого фланга 59-й армии, прорвав оборону противника южнее Спасская Полисть, узким клином выдвинулись на 75 километров. Фронт 2-й ударной армии растянулся на 200 километров.

Мы начали свою операцию 28 февраля. Бои завязались ожесточенные. Ценой больших усилий нам удалось прорвать вражескую оборону западнее Кириши и продвинуться на 12–15 километров. Потом наступление приостановилось. Люди крайне устали. Даже в штабе армии офицеры отдыхали не больше двух-трех часов в сутки и буквально валились с ног. Полковник Семенов, сменивший полковника Белова на посту начальника оперативного отдела, настолько переутомился, что часто засыпал над картой или донесением. Бывало, диктует телеграфистке очередную оперативную сводку в штаб фронта и на полуслове замолкает.

— Что случилось? Почему прервали передачу? Где Семенов? — запрашивают из штаба фронта.

— Он спит, — сообщает телеграфистка.

— Разбудите!

Семенов просыпается и продолжает диктовать, но через несколько минут его голова опять бессильно падает на грудь, и все начинается сначала.

А вообще-то полковник Семенов был очень исполнительным и аккуратным штабным работником.

В течение первой половины марта после напряженных боев войскам армии удалось продвинуться на любаньском направлении еще на 10 километров. Однако развить достигнутый успех мы и теперь не смогли. Воспользовавшись слабой активностью 2-й ударной армии, противник снял часть сил с ее направления и бросил против 54-й армии, изменив тем самым соотношение сил в свою пользу.

Но было бы неправильным считать, что только это явилось причиной неудачи. В организации наступления мы допустили немало ошибок.

Некоторые соединения атаковали опорные пункты противника исключительно с фронта, не прибегая к обходным маневрам, не прибегая к ударам во фланг и тыл. Такой недостаток был особенно характерен для действий 11-й дивизии.

80-я дивизия в начале наступления неорганизованно заняла исходное положение и в результате отстала. Командир ее полковник Симонов в одно время потерял управление частями. Сила удара дивизии ослабла, и она не сумела выполнить свою задачу.

Нерешительно действовала на фланге ударной группы и 285-я дивизия.

Все это не могло не сказаться на ходе боев.

Во второй половине марта положение в районе Любани еще больше осложнилось. Сосредоточив до пяти пехотных дивизий у Спасской Полисти и Большого Замошья, противник нанес с двух сторон удар по основанию длинного выступа, образовавшегося в результате наступления 2-й ударной армии.

В довершение всего в конце марта жестокие морозы сменились оттепелью. Дороги, колейные пути через болота и лесные массивы стали малопроходимыми. Возникли затруднения с доставкой войскам боеприпасов и продовольствия. Даже из штаба армии в дивизии приходилось добираться на танках или верхом на лошадях.

Помню, в самую распутицу отправился я в Посадников Остров, в штаб одной из дивизий. Со мной были адъютант и два автоматчика.

Двигались мы на танке прямо по железнодорожной насыпи. До штаба дивизии оставалось километров пять, когда пришлось оставить танк: насыпь впереди была сильно разбита.

Собираясь ехать в танке, я надел ватную куртку и солдатскую шапку-ушанку. В таком одеянии шагать по шпалам было легко. Адъютант и автоматчики отстали.

Вдруг сзади раздался окрик:

— Эй, посторонись!

Я оглянулся и увидел пожилого солдата, который ехал верхом, ведя на поводу запасную лошадь.

— Чего ты кричишь? — сказал я. — Взял бы да и объехал стороной. Мне и так пешком идти не больно приятно.

— А ты далеко ли идешь?

— На разъезд.

— Ладно, садись верхом, если умеешь, — предложил солдат. — Только подожди, я пересяду на лошадь командира дивизиона. А то, неровен час, собьешь ей спину, пехота, отвечай потом за тебя.