Борис Александровский - Из пережитого в чужих краях. Воспоминания и думы бывшего эмигранта

Но «смычку» с Францией, на территории которой состоялось это эмигрантское сборище, надо было все-таки как-то организовать и продемонстрировать. Для этого на первом же заседании в качестве представителя французской «общественности» был выпущен некто Эрлих (по французскому произношению Эрлиш), юркий делец, подвизавшийся при штабе Врангеля в годы гражданской войны по каким-то весьма неясным делам.

Неизвестно, как, где и когда он был уполномочен говорить от имени французской общественности, а тем более от имени Франции. Но «делегатам» много и не нужно было. Как-никак, а говорил с трибуны «француз». Приветствие от Франции передано. Делегаты с восхищением прокричали: «Vive la France!» («Да здравствует Франция!»), и этим «смычка» закончилась, если не считать этой «смычкой» косые и весьма неодобрительные взгляды бравых парижских ажанов, полицейских, регулировавших движение на важной и степенной авеню Клебер, на которую среди элегантной и чопорной парижской публики затесались пресловутые «делегаты» в потертых пальто, перекрашенных шинелях времен деникинской и врангелевской эпопеи, частью в косоворотках и сапогах.

Дискуссий на съезде не было. Все было ясно: не сегодня-завтра русский народ «свергнет большевиков» и позовет эмигрантов устраивать дальнейшие судьбы Российского государства. Для этого все готово. Не хватает только общепризнанного «вождя». Его-то и нужно избрать. Сама судьба посылает русскому народу счастье: в эмиграции живет и работает бывший верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич Романов. Он и будет спасителем России. К нему-то от имени «Зарубежного съезда», воплощающего чаяния «русского народа», и надо отправить депутацию, дабы коленопреклоненно молить его принять на себя бразды правления и бремя устроения судеб государства Российского.

Отслужили молебен и отправили депутацию в Шуаньи.

Дальнейшая комедия, заранее тщательно прорепетированная, была разыграна блестяще: великий князь внял «голосу русского народа» и милостиво соблаговолил принять на себя тяготы по «возглавлению священной борьбы против большевизма». Часть военная была возложена на председателя РОВСа генерала А. П. Кутепова, часть гражданская — на редактора «Возрождения» П. Б. Струве. Впрочем, честь устроения гражданских дел «будущей России» оспаривал у Струве его конкурент И. П. Алексинский, выдвинутый кандидатом на будущий премьер-министерский пост в «будущей России» самым крайним черносотенным флангом правого сектора эмиграции. Обе эти довольно колоритные фигуры эмигрантского политического болота глухо враждовали между собою из-за дележа шкуры еще не убитого медведя. Перевес оказался на стороне Струве. О нем мне уже приходилось упоминать выше.

И. П. Алексинский представлял собою довольно видную фигуру на эмигрантском горизонте не только как политический деятель. Талантливый хирург, занимавший еще в сравнительно молодом возрасте кафедру общей хирургии на медицинском факультете Московского университета, он в начале настоящего века пользовался в Москве широкой известностью как либеральный общественный деятель и как видный врач. В 1911 году в числе других представителей профессуры он покинул Московский университет в знак протеста против репрессий и реакционных мероприятий вновь назначенного министра народного просвещения Кассо. Это еще более упрочило его славу как прогрессивного общественного деятеля и активного борца против аракчеевских методов управления университетами после революции 1905 года.

Когда же пришла Октябрьская революция, он, как и многие российские интеллигенты, круто повернул вправо.

Гражданская война застала его на юге России. Вместе с разбитыми армиями Врангеля он эвакуировался в Константинополь, а оттуда в Париж. Его профессорское звание и слава первоклассного хирурга быстро создали ему среди эмигрантов широкую популярность и могли бы, казалось, удовлетворить любое эмигрантское тщеславие. Но одной этой популярности ему оказалось недостаточно.

Возвращение на хирургическую кафедру в вынужденно докинутый им родной Московский университет после «свержения большевиков» уже не прельщало его. В эмигрантском скопище потерявших прежнее привилегированное положение людей, стремившихся или вернуть это положение, или шагнуть еще выше, его захлестнула волна политического авантюризма. Впереди в его воображении маячил пост премьер-министра «будущей России». Как тут не потерять голову?! И он ее потерял. Он понял, что на прежнем либерализме и половинчатых мерах в эмиграции далеко не уедешь и никакой политической карьеры не сделаешь. Недолго думая, он ринулся вправо и, похоронив навсегда свой либерализм, докатился до крайне правого фланга эмиграции, превратившись в махрового монархиста-черносотенца.

Итак, в эмиграции появился «вождь», а рядом с «вождем» выросли еще и «вождики»: кто — по части военной, кто — по части гражданской.

Весть о том, что великий князь соблаговолил возглавить «священную борьбу против большевизма», с быстротой молнии облетела не только эмигрантские круги Парижа и Франции, но и все прочие места и страны русского рассеяния.

Как я уже говорил, «левый» сектор эмиграции встретил возглавление «священной борьбы против большевизма» дружным хохотом. Нельзя было отказать в остроумии карикатуре, напечатанной в 1926 году на первой странице одного из номеров милюковской газеты «Последние новости»: из приоткрытой двери замка Шуаньи высовывается нога, обутая в кавалерийский сапог со шпорой, и метла в виде палки с насаженной на нее длиннобородой головой великокняжеского «премьер-министра» П. Б. Струве с лаконичным обозначением внизу рисунка: «Вождь и его метла».

Зато правый сектор ликовал. В захудалых «обжорках» «русского Парижа», в деревенских корчмах Болгарии и Югославии, на улицах Шанхая, на лесных заготовках в Канаде, Финляндии, на рудниках Австралии и по другим градам и весям русского зарубежья недоучившиеся студенты, «чиновники для особых поручений», бывшие гвардейские офицеры, директора фабрик, инженеры, институтские классные дамы и фрейлины ее величества при встрече друг с другом радостно шептались: «Ну вот и дожили до светлого праздника. Можно укладывать чемоданы!

Завтра — в Россию! Часы большевиков сочтены. Наш вождь заявил… Наш вождь обещал… Наш вождь сказал…» Слово «Шуаньи» произносилось николаевцами со священным трепетом: «В Шуаньи идут непрерывные совещания. Не сегодня-завтра будут объявлены сроки весеннего похода против большевиков… Десант уже готов… Англия согласилась… Франция признала… Америка обещала…