Ирина Ободовская - После смерти Пушкина: Неизвестные письма

Осложняли финансовые дела Натальи Николаевны и гости, посетившие в это лето Михайловское. В конце июля проездом с больной женой за границу заехал навестить сес­тер Иван Николаевич. Об этом до сих пор не было извест­но, мы узнаем это впервые из нижеприводимого письма. Иван Николаевич Гончаров, ротмистр лейб-гвардии гусар­ского полка, блестящий красавец, был женат на Марии Ива­новне Мещерской, родители которой, как мы уже упомина­ли, были близкими соседями Натальи Ивановны по Яропольцу. А. В. Мещерский, племянник Марии Ивановны, так го­ворит о своей тетке:

«...Марья Ивановна была смолоду очень красива и соеди­няла блестящие дарования и остроумие с подкупающей доб­ротой и необыкновенной пылкостью и отзывчивостью сер­дца». В декабре 1840 года Иван Николаевич уволился со службы, как сказано в приказе, «по домашним обстоятельствам», по-видимому, в связи с тяжелой болезнью жены. По совету врачей он повез ее за границу лечиться. О приезде Гончаровых  Наталья Николаевна писала Дмитрию.

«30 июля 1841 г. Михайловское

Я получила твое письмо, любезный и добрый брат, за два дня до приезда Вани, и эта причина помешала мне от­ветить на него сразу. Их приезд был для нас неожиданно­стью, а пребывание только в течение двух дней нас крайне опечалило. Мари очень плохо себя чувствовала, очень устала, но три ночи спокойного сна у нас ее немного под­бодрили, и она была в состоянии продолжить путешест­вие. Здоровье Вани, мне кажется, тоже не блестяще, и хо­роший климат, я полагаю, ему так же необходим, как и же­не. А сейчас мы находимся в ожидании Фризенгофов, ко­торые собираются провести недели две с нами. Они будут постоянно жить в Вене; к счастью для нас, наш уголок ле­жит на пути за границу. Это доставляет нам радость, но также и печаль расставания со всеми нашими друзьями. Прощаясь с Ваней, мы имели надежду через некоторое время снова встретиться; совсем иное дело — Фризенгофы, нет шансов, что мы когда-либо увидимся, поэтому послед­нее прощание будет еще печальнее. Мы связаны нежной дружбой с Натой, и Фризенгоф во всех отношениях заслуживает уважения и дружеских чувств, которые мы к нему питаем.

Мне очень стыдно снова возвращаться к деловой теме. Попытаюсь кратко и точно изложить тебе состояние моих дел, чтобы извинить в твоих глазах мою настойчивость. Я никогда не сомневалась в твоем расположении, при всех обстоятельствах моей жизни ты мне давал в том доказате­льства, а неблагодарность никогда не была моим недостат­ком. Прочти же снисходительно то, что дальше последует; повторяю, если я говорю тебе о моих затруднениях, то только для того, чтобы хоть немного извинить мою надо­едливость. Итак, вот каково мое положение. При отъезде, как я уже тебе раньше писала, я заняла 1000 рублей у Вя­земского без процентов, без какого-либо документа. Срок возврата был 1 июля. Я знаю, что он в стесненных обстоятельствах, и мне было очень тяжело не иметь возможно­сти с ним расплатиться. Позднее, плата за новую квартиру, которую мне подыскивают в П., требовала отправки такой же суммы. Мне были необходимы две тысячи рублей, а где их взять? Я могла их ожидать только от тебя, а твое по­следнее письмо лишило меня всякой надежды. При таком положении вещей я была вынуждена обратиться к свекру. Он согласился одолжить мне эту сумму, но при условии, что я верну ему деньги к 1 сентября. Ему нужно было обес­печение, и он настоял на том, чтобы я дала ему письмо к служащему строгановской конторы, который ему выдаст эти деньги из пенсии за третий — сентябрьский — квартал. Эта сумма выражается в 3.600 руб., и я должна была жить на нее до января. Значит, мне остается всего 1.600 рублей, из них мне придется платить за квартиру, на эти же деньги переехать из деревни и существовать — этого недостаточ­но, ты сам прекрасно понимаешь. Я не поколебалась бы ни на минуту остаться на зиму здесь, но когда ты приедешь к нам, ты увидишь, возможно ли это. Мне не на кого надея­ться, кроме тебя. Итак, дорогой и добрейший братец, про­стишь ли ты мне, что я еще раз умоляю тебя прислать мне 2.000 хотя бы к сентябрю, а остальные, которые мне при­читаются или которые ты мне обещал на сентябрь, я буду считать себя счастливой и спокойной, если у меня будет надежда получить их к концу октября. Письмо к Носову, что ты нам обещал, еще не пришло; тысячу раз спасибо от нас обеих.

Что касается лошадей, единственное, что я тебя попро­сила бы теперь, это сообщить мне без промедления, мо­жешь ли ты прислать мне их на зиму, потому что тогда мне надо сделать запас овса и обучить кого-нибудь на форейто­ра. Если же нет, я ограничусь извозчичьими лошадьми, и эти расходы не нужны.

Я полагаю, мать сейчас живет у тебя, но ничего не пере­даю ей, так как в моем письме говорится о делах, которые от нее надо скрыть, как ты того желаешь. Я надеюсь, что твоя жена уже родила, и хотела бы, чтобы мне не оставалось ничего другого, как послать вам от всего сердца свое по­здравление.

Прощай, мой добрый и горячо любимый Дмитрий, неж­но целую все семейство, жену и детей. Шепни ласковое сло­вечко нашей славной Нине, твоя жена не рассердится, если я дам тебе поручение крепко расцеловать в обе щеки наше­го милого друга. Сашинька просит меня передать вам всем тысячу самых лучших пожеланий».

Фризенгофы приехали в Михайловское 1—2 августа и пробыли там более трех недель. В этот период и гости и хо­зяева часто общались с тригорскими соседками. Видимо, от­ношения с ними у Натальи Николаевны наладились, так как в дальнейшем мы уже не встречаем в переписке этих дам не­доброжелательные отзывы о вдове поэта. В одном из писем Евпраксия Николаевна даже говорит, что мадам Пушкина ее очаровала: «это совершенно прелестное создание».

Наталья Ивановна Фризенгоф очень недурно рисовала и оставила в альбоме Натальи Николаевны, хранящемся те­перь в фондах Всесоюзного музея А. С. Пушкина, драгоцен­ные рисунки с изображением обитателей Михайловского, Тригорского и Голубова (поместье Вревских, находившееся в 20 км от Тригорского). Здесь мы видим Сергея Львовича сидящим в кресле со шляпой в руках, Прасковью Александровну Осипову, Евпраксию Николаевну; последняя изобра­жена невероятно толстой, надутой женщиной — это, несомненно, шарж, но очень хорошо ее характеризующий. Ши­роко известен рисунок, на котором мы видим детей Пушки­на, сидящих за столом. И совершенно очарователен рису­нок, изображающий Наталью Николаевну с дочерью Ма­шей, стоящими у березы.

Сохранился еще один интересный «свидетель» пребыва­ния Фризенгофов в Михайловском — это альбом-гербарий, собранный по инициативе Н. И. Фризенгоф. В нем мы на­ходим засушенные цветы и травы, собранные в Михайлов­ском, Тригорском и Острове. Под каждым растением Ната­лья Ивановна поставила дату и имя нашедшего. Таким обра­зом, мы узнаем, что в составлении альбома участвовали, кроме самой Натальи Ивановны, Наталья Николаевна, ее дети, Александра Николаевна и Анна Николаевна Вульф.