Николай Бондаренко - Летим на разведку

- Бери и помни, и воюй, как положено, чтобы память о замечательной советской летчице жила там. - Кладовщик при этом многозначительно показал на аэродром.

Утром следующего дня, как назло, испортилась погода. Мы ругаем синоптиков, сами не зная за что, сердитые, ходим по стоянке и часто смотрим на низкое небо, плотно закрытое серыми облаками. Наконец "метеобоги" дали хорошую погоду. Мы в спешном порядке вылетаем к Сталинграду.

Погода по маршруту сначала радовала нас, но буквально в последние минуты полета наша радость омрачается: у самого аэродрома - туман. Генкин прижимает свою машину к земле. Мы, недавно оперившиеся летчики, держимся в строю вполне уверенно.

- Командир группы передает по радио, что принял решение возвращаться на запасную точку! - с ноткой тревоги докладывает мне Баглай.

- Хорошо, Петя. Понял! - отвечаю ему, стараясь быть спокойным.

"Запасной точкой" оказался небольшой прифронтовой аэродром, расположенный на правом берегу Волги. Все наши машины благополучно совершают посадку.

После оживленных разговоров о погодной ловушке, в которую мы попали, Генкин строит нас у своего самолета и благодарит пилотов за групповую слетанность и посадку. Я с любовью разглядываю его. У Генкина стройная, ладно сбитая фигура. Говорит он всегда живо, горячо, зажигая своим темпераментом окружающих.

Рядом со мной стоит летчик Василий Хижняк. Его экипаж введен в нашу группу приказом командира авиаполка. С Хижняком мы познакомились в день вылета, но сегодня он уже для нас свой, близкий товарищ.

Утром следующего дня вылетаем в предместье Сталинграда. Погода по всему маршруту хорошая, даже не верится, что вчера она могла здесь быть такой капризной. Приземляемся без замечаний. В глаза сразу бросается то, что в Казани, Саратове, Камышине - зима, кругом снег, а здесь - настоящий март: снег серый, аэродром покрыт льдом. Значит, жарко было... На КП нас ожидало известие: 284-й полк перебазировался на аэродром Сальск.

13 марта 1943 года. Мы взлетаем и берем заданный курс... Как велика ты, наша Родина! Когда-то в школе я изучал твою карту по географии, а сегодня она, живая, сверкающая, плывет под крыльями наших самолетов.

Наш маршрут режет надвое Сталинград. Как же ты разрушен, город-богатырь, ставший советской твердыней! Ты весь в руинах. Камень на камне. Ни одного целого здания... Утес... Славный и непобедимый! Ты выстоял!..

Под нами плывет Котельниково. Здесь, куда ни бросишь взгляд, - коробки немецких танков, застывших в самых невероятных положениях, исковерканных нашим огнем. Это панорама недавнего танкового сражения.

Мы летим на юго-запад и с каждой минутой все больше и больше ощущаем дыхание фронта.

При подходе к Сальску видно, что на земле нет снега, и кажется, что от нее веет теплом.

Когда идешь в боевом строю, то будто прилипаешь своим самолетом к машине ведущего. "Дышит" своим самолетом ведущий - "дышишь" у его крыла и ты в резонанс дыханию командира. Мы летим сомкнутым клином. Я гляжу на Генкина. На нем желтый, потертый реглан. Отчетливо вижу его лицо. Хлопочет с картой штурман Катаев. Вижу часто показывающегося в верхнем люке кабины стрелка-радиста Ивана Тупикина. Генкин улыбается в поднимает кверху толстый в меховой краге большой палец. И по его губам я определяю, что он говорит: "Все в порядке, молодцы!"

Кажется, что все идет, как положено, впереди уже наш фронтовой аэродром. Давид Зиновьевич показывает указательным пальцем на свои глаза. Это означает: "Смотрите за воздухом!"

Посадка на фронтовом аэродроме. Заруливаем самолеты на стоянку. Выключив моторы, выходим из кабин и собираемся у самолета командира.

- Прилетели! С весной на фронт прилетели, товарищ командир! - говорю я радостно Давиду Зиновьевичу.

- Запомни, Бондаренко, нынешний день, - отвечает Генкин и, задумавшись, вглядываясь куда-то в даль, добавляет: - Хорошо бы вести дневник... Закончится война, и, если выживем, музыку будем сочинять и книги писать об этих вот днях, о наших боевых товарищах.

- Согласен, товарищ командир, от кого-то я слышал, что настоящее счастье в борьбе. Об этом нужно писать. Только разве время найдется?..

В Сальске настоящая весна. Повиснув в воздухе, поют жаворонки. Легкий, теплый ветерок ласково шевелит слежавшиеся в полете волосы. Как хорошо все-таки жить на свете! Кругом тишина и покой. Даже не верится, что в это время, когда снова проснулась природа, когда расцветает все вокруг, обрываются жизни людей.

На Сальском аэродроме базируются два полка, вооруженные самолетами Пе-2. Они входят в состав 270-й бомбардировочной дивизии, которой командует полковник Чучев.

Экипаж Москвичева назначен в 86-й полк подполковника Белого. Экипажи Таюрского, Долгирева, Хижняка и мой - в 284-й полк Героя Советского Союза майора Валентика.

Сразу видно, что на нашем теперь уже аэродроме побывали фашисты. Ангары, здания... все разрушено. Наскоро вырыты землянки для людей и капониры для самолетов. Около землянок стоят два больших металлических бака с немецкой надписью. В школе и в техникуме я не любил уроки немецкого языка. Но по надписи "Тринк вассэр" я понял, что в баках питьевая вода. Ребята уже пьют фронтовую воду, и я догадываюсь по разговорам, что они собираются идти посмотреть разбитый транспортный самолет "Юнкерс-52", Это одна из многих фашистских машин, валяющихся на границах летного поля. Посмотрели и остались довольны работой наших товарищей. Неожиданно я увидел здесь сидевшего неподалеку от землянки в группе летчиков Харина, моего одноэскадрильца по Энгельской летной школе.

- Ленька, рыжий, чертяка этакий, ты здесь! - воскликнул я и, обращаясь к товарищам, сказал: - Ребята, это Харин - чемпион нашей учебной эскадрильи по боксу!

- Здравствуй-здравствуй, - поднимается и идет мне навстречу Харин. Покажи-ка фронтовикам, - смеется он, - как хвостом вперед взлетают! Теперь не отвертишься!

- Брось, Леня! Зачем вспоминать прошлое? Скажи лучше, сколько уже боевых вылетов ты сделал? Хвастайся! - прошу старого друга, крепко сжимая его сильную, усеянную веснушками руку.

- Представь себе - ни одного!

- Да как же это? Я думал...

- Думал... Майор Валентик так "приконтрил" меня осенью прошлого года!.. А может, я и сам "приконтрился". Понимаешь, с аэродрома на аэродром доверили перегнать машину, и вдруг обрыв шатуна на левом моторе - трабабах! На границе аэродрома я ее и разложил по частям. Так что хвастаться, Никола, нечем.

- Расскажи лучше, Харин, как ты на заем подписывался, - говорит, хитро улыбаясь, светловолосый старший сержант с двумя орденами на груди.

- Хабаров, Сережка, эх я тебя! - говорит, смеясь и показывая кулак, Харин.