Екатерина Леткова - Княжна

— Тятенька! Не горитъ! — обратилась княжна къ мужику.

Хворостъ, дѣйствительно, подымился, скрючился и потухъ.

— Эхъ ты, руки-крюки, — полушутя сказалъ мужикъ, — набери суши побольше да и раздуй хорошенько…

Княжна взяла приготовленныя ею же сухія вѣтви и стала ломать ихъ о свое угловатое колѣно и подкладывать подъ котелъ.

— Вотъ и пошла дѣвчонка въ деревню за княжну: княжна да княжна!.. Мать сулилась еще навѣдываться, да больше и не была ни разу, а деньги и по сю пору шлетъ аккуратно… Хорошая барышня…

А Парамониха, молчавшая до тѣхъ поръ и жадно ѣвшая квасъ и лукъ, сказала:

— Хорошая! А дѣвку чуть не замучили въ конецъ… Пойдешь, бывало, въ Раменцово, душа надрывается: княжна грязная, нечесаная, вся въ рваньѣ… Да худая, да желтая…

— Почему же?

Рыжая баба, пріемная мать дѣвочки, заговорила скоро и безъ перерыва:

— Очень плохо ей было у Арины… И голодно, и грязно… А тутъ разъ объѣздный и ѣдетъ… Знаете: объѣздный? Отъ Воспитательнаго ѣздитъ дѣтей провѣрять… Вотъ ѣдетъ онъ и видитъ: двѣ нищенки идутъ… «Вы куда?» «По кусочкамъ»… «Чьи»? Одна-то оказалась — своя, а другая — казенная… Объѣздный сейчасъ: «Съ какого двора? Какъ смѣли шпитонку христарадничать посылать?!» Отняли у Арины дѣвчонку… А мы давно хлопотали взять себѣ шпитоночку… Вотъ намъ княжну и дали…

— Разгорѣлось! — точно про себя сказала княжна и облегченно вздохнула.

— Ты чего же, дочка, не ужинаешь? — обратилась къ ней рыжая. — Садись, поѣшь…

Княжна сѣла немного сзади отца, вытянула ручку, взяла коричневое печеное яйцо, кусокъ хлѣба и жадно стала ѣсть. Чашка съ квасомъ была уже пуста, и только Домашка отскабливала приставшія къ ея краямъ перышки зеленаго луку. Всѣ теперь ѣли яйца, и молодой мужикъ громко икалъ.

— Чай-то скоро? — спросилъ онъ.

— Живо вскипитъ, — отвѣтилъ старшій мужикъ. — Княжна! Подсыпь-ка вѣточекъ-то.

Княжна опять вскочила и стала возиться у котла и ея тоненькія руки показались Ольгѣ Дмитріевнѣ еще тоньше и вся княжна особенно жалкой и хрупкой.

— И честитъ же тебя теперь Арина на всѣ корки, — сказала Парамониха, обращаясь къ рыжей.

— Погоди еще она! — проговорила рыжая. — Вѣдь знаешь, барышня, она ни гроша не хотѣла намъ давать изъ того, что отъ матери ейной изъ Москвы получаетъ. Ужъ люди пристыдили, такъ кады рупь дастъ, кады гривенъ шесть. А сама по пятеркѣ получаетъ… Только бы намъ адресъ въ Москвѣ узнать — ужъ мы бы отняли отъ нея эти деньги…

— Ищи вѣтра въ полѣ! — сказалъ старый мужикъ, зѣвая во весь ротъ.

Ольга Дмитріевна вдругъ замѣтила, что на землю тихо подкрадывалась ночь. Всѣ краски потухли, откуда-то потянуло сырымъ вѣтеркомъ, вся трава сдѣлалась мокрою. Она вскочила и стала прощаться. Всѣ встали тоже и ласково провожали ее.

— Спасибо не побрезговали поговорить съ нами…

Рыжая баба отвела Ольгу Дмитріевну въ сторону и сказала:

— Барышня! Поспроси-ка ты въ Москвѣ, не найдешь ли тамъ эту самую княжну?

— Да какъ же ее искать? Ты вѣдь не знаешь, какъ звать ее?

— Вотъ то то же, что не знаемъ… А надо бы ей сказать, чтобы не Аринѣ направляла, а намъ…

— Я ничего сдѣлать не могу, — сказала Ольга Дмитріевна и взялась за велосипедъ. — Ну, прощайте. Прощай, княжна!

Она взяла дѣвочку за голову и поцѣловала.

Ее предлагали проводить ее, спрашивали, не боится ли она одна, но Ольга Дмитріевна ничего не боялась и одна пошла по дорогѣ. Но не прошла она и двадцати шаговъ какъ услышала сзади себя топотъ босыхъ ногъ: бѣжали за ней. Она остановилась.

— Что вы?

— Мы проводить тебя… Вонъ до поворота.

— Пойдемте, пойдемте, милыя! — радостно сказала Ольга Дмитріевна, растроганная ихъ вниманіемъ. — Вы ко мнѣ въ гости приходите въ Ильинку… Придете?

Дѣвочки молчали и шли рядомъ съ барышней. Потомъ Ольгѣ Дмитріевнѣ показалось, что старшая что-то шепнула маленькой.

— Ты что? — спросила она.

— Ничего… — смущенно отвѣтила дѣвочка.

— Устали? Спать вамъ пора… Ступайте, дѣти, — сказала Ольга Дмитріевна и опять поцѣловала и княжну, и Домашку.

Дѣвочки остановились, а Ольга Дмитріевна быстро пошла впередъ. Вечеръ былъ еще свѣтлый и теплый. Свѣтло и тепло было и на душѣ Ольги Дмитріевны. Безцвѣтное небо сливалось съ безцвѣтной землей и все, что было между этимъ небомъ и; этой землей, было закутано неуловимо-безцвѣтной дымкой.

— Вотъ задача: овладѣть этими полутонами, изобразить эту сѣрую прозрачность, эту теплую тишину и безмятежность, — подумала Ольга Дмитріевна и остановилась.

— Барысня! — услышала она нерѣшительный зовъ.

Она оглянулась. Дѣвочки стояли все на томъ же мѣстѣ и о чемъ-то шептались. И эти два пятнышка подъ громаднымъ небомъ показались Ольгѣ Дмитріевнѣ такими безпомощными, такими заброшенными, что она кинулась къ нимъ чуть не бѣгомъ.

— Что, маленькія? Что? Довести васъ назадъ?

Дѣвочки переглянулись и стояли молча.

— Что же? — спросила барышня.

— Дай гривенничекъ, — прошептала Домашка.

— Что? — не понявъ сразу, переспросила Ольга Дмитріевна.

— Дай гривенничекъ.

— На что тебѣ?!

Домашка помолчала, взглянула на старшую дѣвочку и сказала:

— Она велѣла…

— Не ври, не ври! Сама, сама, — громко заговорила княжна.

Домашка сразу стала вся красная, какъ макъ, и залопотала скоро и шепеляво:

— Вресъ! вресъ! Ты велѣла: проси, говоритъ, сейчасъ проси… Еще тамъ, на горкѣ, все шептала: проси…

— Ей-Богу, барышня, вретъ! — горячо воскликнула княжна. — Она такая врунья, такая врунья…

Маленькая подбѣжала къ Ольгѣ Дмитріевнѣ и, поднимаясь къ ея лицу, точно признаваясь въ чемъ-то, прошептала:

— Коли выпросисъ гривенникъ, говоритъ, тебѣ копѣйку выплачу!..

Княжна всплеснула руками и, мотая головой, проговорила:

— Эка вретъ-то! Эка вретъ!..

Ольга Дмитріевна стояла и смотрѣла на дѣвочекъ. Она не знала, которая изъ нихъ лжетъ, но ей стало мучительно жаль ихъ обѣихъ.

Ек. Лѣткова.

1902