Коллектив авторов Биографии и мемуары - Марк Бернес в воспоминаниях современников

Из тех же поразительных и не замечавшихся ранее штрихов можно мимоходом открыть совершенно неожиданные сюжеты: размышления Бернеса о Паустовском, факты его близкого общения с Бабелем, особый личный интерес к Есенину (над квартирой которого в Петровском переулке он жил на десятилетие позже со своей первой женой).

И все же есть основания думать, что многие и знавшие, и любившие Бернеса не вполне осознавали и осознают по-настоящему великий масштаб его дарования! Ныне, когда произошло разрушение мелодической основы песенного жанра, а искусство эстрады стало большей частью бездуховной отраслью коммерции и бизнеса, такие понятия, как «великий» или «великая», обесценены и опошлены. Но, наверное, подлинное величие творца проверить можно не только тем, насколько его искусство прорвало «громаду лет», но и тем, насколько оно позволяет вести разговор о неких «основополагающих» вопросах. Показательно, что личность и судьба Бернеса дают возможность композитору А. Я. Эшпаю свежо и емко говорить о природе творчества вообще, о его психологии и особенностях развития во времени.

Бернес считал себя ответственным перед зрителем — как перед Народом и перед Искусством — как перед духовной мощью страны. Свою статью в газете «Советская авиация» 1957 года он назвал «Летчик — человек героической профессии». И дело не только в том, что Бернес создал образы таких людей в кинофильмах, но и в том, что такой же героической профессией он считал и работу актера, не допускающую слабости и компромиссов.

Что же касается публикаций нашей прессы, приуроченных, например, к дате смерти Бернеса, то в противовес фальшивому образу «авантюриста», любителя веселых похождений, случайно вытащившего счастливую карту «игрока с собственной судьбой», — пусть лучше читатель запомнит, как поразили искусствоведа Л. Рыбака итоги его собственных размышлений в малоизвестной книге о Бернесе. Оказывается, жизнь Марка Бернеса — с самого раннего детства «сознательная и целеустремленная: она чрезвычайно богата эмоционально, но того, что вдобавок любят присочинить журналисты и наш брат, критик, в ней, в общем-то, не было. Не было безрассудных озарений, интуитивных всплесков, неупорядоченных действий, опережающих конструктивную, четко формулируемую мысль. Все в его творчестве было глубоко продумано, точно адресовано. И это не выглядело умозрительно, не студило его душу, не отдавало рационалистичностью. Он ведь был человеком скорее сентиментальным, и способность мыслить строгими понятиями уравновешивала, но не подавляла доходившее до нас душевное тепло…

Творчество Марка Наумовича Бернеса — развернутое во времени и охватывающее две области искусства, сознательная акция, продуманная, прочувствованная и последовательная»[1].

Марк Бернес — не только «явление культуры» и незабываемый «голос истории». Он — еще и воспитатель не менее чем двух поколений, определивший для очень многих главный выбор судьбы и даже тональность их душевной жизни.

В книге приводятся свидетельства людей старшего поколения о том, что именно после фильма «Истребители» они избрали путь военных летчиков. Но одно дело — воспоминания, а совсем другое — свежее впечатление сегодняшних дней.

Так, совсем недавно, в конце лета 2004 года, рядом со мной в метро сидел пожилой попутчик — благородной внешности, в берете, с орденом Отечественной войны на лацкане пиджака. Увидев в моих руках только что полученную из Еревана неизвестную фотокарточку Бернеса, улыбнулся и сказал о Марке Наумовиче как о близком товарище:

— Какой молодой! Но все-таки это — уже начало шестидесятых… Сколько раз я его видел! А помните ту песню — «Любимый город»? Я из-за него летчиком стал. Воевал в штурмовой авиации… Будем ждать книгу о нем!..

И, не расположенный к многословию, исчез в переходе метро. Это показалось мне символичным: непоказная, но глубоко и прочно живущая благодарность к неизменному любимцу народа и по сей день незримо растворена в народной душе…

Впервые в московский дом Бернеса, где он жил и создавал прошедшие сквозь наши сердца песни, к его вдове Лилии Михайловне («Ты, любовь моя последняя, боль моя…») я пришел от близкого друга артиста, поэта Хелемского.

Неисповедима и далека наша сердечная «путь-дорога»! В 1950-х годах — бедными и смешными мальчишками под темным и резным навесом густой астраханской листвы мы слонялись по вечерам (тогда это называлось «хиляли») и насвистывали, «припижонясь», самые модные песенки: «Задумчивый голос Монтана», «Песенку о Бухаресте». А через полвека судьба сведет меня с автором слов этих песен, милейшим и чудесным человеком Яковом Александровичем Хелемским!

Подражая Бернесу, мы воспроизводили, как нам казалось, на чисто «иностранном» — румынский припев. (Через годы я возьму в руки листок, где Бернес крупно начертал по-русски этот текст: «Букурешть, кынтек дульче дэ виуарэ…», по которому он пел, вызывая слезы умиления румынских слушателей.) Звучание этой речи было мне особенно близким: до Волги мы жили на самой румынской границе, где в первые послевоенные годы еще стояла побитая вражеская техника и привычно звучала молдавская (она же румынская) речь. И когда моя прабабушка выводила меня на заросший камышом берег неширокого Прута, я видел на той стороне домики соседнего румынского хутора — уже «заграницу», видел то, о чем сказано в песне Бернеса на слова Хелемского: «За рекою Прут / Яблони цветут…» Густые ночи были и тревожны, и темны. И бернесовская «Темная ночь», которую пела мать, оставшаяся без мужа, была моей «колыбельной»… Едва начав помнить себя и много раз глядя вместе с пограничниками под звездным небом фильм «Два бойца», я воображал своим отцом, которого никогда не видел, именно Аркадия Дзюбина — Бернеса. В послевоенные майские праздники — под красным флагом на высокой березе — пары танцевали под патефон, стоявший прямо на лугу: звучал голос Бернеса — песня фронтового шофера — о недавнем: «Через реки, горы и долины…»

А позже родня рассказала, что меня, родившегося в год Победы, в сравнительно недавно освобожденной Одессе, под продырявленной авиабомбой крышей военного госпиталя — и не где-нибудь, а на Молдаванке, — «крестили» в Черном море и, конечно, назвали в честь Кости-моряка из песни «Шаланды…».

— А может, вы сделаете книгу о Марке? — спросила меня вдова Бернеса. Оказывается, такое издание было заветной мечтой Лилии Михайловны. А вскоре опять повторила просьбу «собрать» книгу. Что ж, наступает и такой момент, когда неожиданная решимость приходит не через разум, ведь с годами, как заметил Пушкин, «мы близимся к началу своему…».