Я всегда был идеалистом… - Георгий Петрович Щедровицкий

в апреле того же года в ОДИ-15 в Одессе, для того чтобы резко поменять направление своей активности.

Вместе с Зинченко, Реусом, Крайчинской, Теппером и другими участниками последней команды Г. П. мы разрабатывали и, что важно, реализовывали в семи городах СССР проект Сети методологических лабораторий, из которых предполагалось вырастить учебные заведения, работающие по лекалам СМД-методологии. Реализовать сумели только в Тольятти (это ТАУ – Тольяттинская академия управления, комплекс из детского сада, школы, вуза и послевузовской подготовки) и в Киеве (это лицей бизнеса «Лекос»).

Я хорошо знаю, что в методологическом сообществе подавляющее большинство считает, что схема мыследеятельности – это схема-принцип, что у этой схемы не может быть прямого (эмпирического) применения, да и с ее онтологическим статусом у многих сомнения. Мой опыт говорит мне обратное, я не представляю, как без этого руководства к действию организовать работу небольшого коллектива (обычно от 100 до 200 человек) студентов разных курсов ТАУ, ее выпускников и сотрудников, членов Методологической школы управления «Пестово», приглашенных мастеров своего дела и пр. Мы организуем по этой схеме продолжительную, сложную, коллективную работу на заданный результат (это перекликается с тем, что делает Василий Богин, организуя работу школьников по трем слоям мыследеятельности и выводя их в рефлексию того, что они сделали и прожили). Мы эту схему тоже не преподаем, лекций про нее не читаем, а я, помня декартовское «Большинство голосов не является доказательством», в дискуссиях в методологическом сообществе по поводу статуса схемы стараюсь не участвовать.

Коллингвуд в своей «Идее истории» утверждал: «История – это история мысли» – и разворачивал идею о том, что исторические события присутствуют в ней как внешние выражения мысли, и я, руководствуясь этим, хочу поделиться своим представлением о месте этой схемы в истории мысли.

Место и роль идей (того, что вечно тождественно самому себе) в человеческой жизни первым зафиксировал Платон в своем сократовском диалоге Πολιτεία, переведенном на английский как Republic, с термином city-state в тексте, на французский как République, а на русский как «Государство», и с постоянным использованием этого термина внутри текста.

Πολιτεία Платона признана в мире как корпус идей, оказавших чрезвычайно большое воздействие на последующую философскую, историческую, политическую, научную мысль (и продолжающих оказывать). В седьмой книге диалога Платон устами Сократа, беседующего с Главконом, вводит в знаменитом образе пещеры представление о мире идей как реальности и мире теней как зыбком отражении этой реальности.

Но я хочу выделить для обозначения места идеи мыследеятельности в истории мысли только то, что он чрезвычайно ярко живописал невероятные трудности выхода из мрака повседневности в мире теней в ослепительный мир идей и такую же мучительную сложность возвращения обратно того, кто в мире идей освоился. При этом Платон считал, что освоившийся в мире идей обязан вернуться в пещеру, чтобы просвещать других.

Эта тема сложнейшего перехода, скорее даже перескока или рывка, из повседневной реальности в идеальную действительность мысли и обратно занимала и волновала мыслящую братию и в античное время, и в катакомбный период христианства, и после его победы, и в «Темные века», и в Возрождении, и в период господства научной картины мира, и в настоящее время.

Например, жившие в катакомбный период, на рубеже второго и третьего веков н. э. Ориген Адамант (Александрия, греческая традиция) и Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан (Карфаген, латинская традиция) проделали гигантскую работу по органическому соединению античных философских учений, в первую очередь Платона и Аристотеля, с текстами Священного Писания. У них впервые появляется логически проработанная идея Троицы, сложнейшая идеальная конструкция (понятие и термин «Богочеловек» ввел в оборот Ориген). Эти вольнодумцы не были канонизированы и в отцах церкви не числятся (Ориген через триста лет даже схлопотал анафему от Юстиниана, и из его работ мало что сохранилось), хотя признанные отцы церкви вовсю пользовались их идеями. Пафос их размышлений базировался на необходимости неминуемого выхода, прыжка человеческой сущности за пределы реального мира, тела, знаний к сущностям божественным, получившим впоследствии имя трансценденций. Эта линия продолжалась потом в «Темные века» и на западе, и на востоке. Боэций, Дунс Скот, Пётр Испанский (будущий Папа Иоанн XXI, автор трактата о логике, учебного пособия для многих поколений), Оккам, Буридан и др., не говоря уже об отцах церкви, куда входят и Исидор Севильский, покровитель интернета, компьютера и компьютерщиков, автор книги «Дифференции, или О подлинном значении слов» (это о различении слов и понятий), и Иоанн Дамаскин, автор «Точного изложения православной веры», и Иоанн Златоуст, и пр., и пр.

Если внимательно прорисовать линию: Credo quia absurdum («Верую, ибо абсурдно») Тертуллиана (155–220) – Credo ut intelligam («Верую, чтобы понимать») Августина Аврелия (354–430) – «Понимаю, чтобы верить» Пьера Абеляра (1079–1142) – «Я хочу испытывать раскаяние, а не знать его определение» Фомы Кемпийского (1379–1471) – «Вера не начало, а конец всякой мудрости» Гёте (1749–1832), то за ней явственно проступают трасцендентальные контуры выхода в мысль и возврата в действие. «Как бык для пахоты, конь для бега, а собака для поиска, человек рожден для умопостижения и действий, как некий смертный бог», как считал Аристотель.

Подвели итог этим поискам Кант, поставивший задачу создания трансцендентальной онтологии, и Фихте, поставивший задачу создания трансцендентальной этики. Кант не был немецким философом, он был философом, а вот Гегель, как говорил Воланд, «пожалуй, немец».

И здесь я не могу не процитировать фрагмент последнего публичного обсуждения Георгием Петровичем схемы мыследеятельности (где он, кстати, демонстрирует ее эмпирическое употребление прямо в зале, и это поздний Щедровицкий) в 1989 году во Владивостоке: «В схеме мыследеятельности мимоходом решена проблема, поставленная Иммануилом Кантом, – проблема трансцендентальности мышления, именно трансцендентальности. Тут механизм достаточно прост, можно сказать, что проблем такого уровня Кант поставил две: проблему трансцендентности, т. е. выхода к реальности, к основным гипотезам или допущениям о строении реальности, и проблему трансцендентальности, т. е. перевода идей, мыслей, знаний из формы одной интеллектуальной функции в формы другой интеллектуальной функции, ну, например, с языка восприятий на язык мыслей или что-то в этом роде. ‹…› в этой схеме мыследеятельности решается задача, поставленная Иммануилом Кантом, о создании трансцендентальной топики или трансцендентальной онтологии, и вроде бы это даже похоже на правду, во всяком случае так это можно проинтерпретировать».

С нетерпением и надеждой жду появления на свет первых книг, снимаю шляпу перед составителями, я на такой труд пока еще не способен.

Вера Данилова, в школе с 1972 года

Впервые я увидела Г. П. Щедровицкого в 1972 году на дискуссии о предложенном П. Я. Гальпериным предмете психологии. В отличие от остальных участников, которые противопоставляли предложению Гальперина свое представление о предмете психологии, аргументируя это в лучшем случае ссылкой на существующие в психологии традиции, Щедровицкий начал обсуждать вопрос, как вообще должен быть устроен предмет науки и что в связи с этим надо было бы сделать, чтобы дать психологии новый предмет исследования. Выступление поразило меня тем, что задавало новый уровень обсуждения (потом я узнала, что он называется методологическим) и благодаря этому позволяло мне – ученице Гальперина – увидеть новые задачи и направления размышлений в своей области.

После этого я перечитала все тексты Г. П. Щедровицкого, которые нашла в университетской библиотеке, и они совершенно очаровали меня четкостью и строгостью рассуждения – тем, что я любила в математике и чего мне не хватало в гуманитарных дисциплинах. В конце концов мне удалось попасть на семинары Щедровицкого, сначала на открытый в ЦЭМИ, а потом и на квартирный. Участие в этих семинарах изменило меня, во многом предопределило мои интересы, интеллектуальные возможности и в целом представление о достойной и осмысленной жизни.

Какие важные умения дал мне опыт участия в методологических семинарах и команде Георгия Петровича? Первое – это опыт живого мышления, когда публично, в высоком темпе оформляется проблема и коллективно ищется ее решение.

Несмотря на то что в те годы на факультете психологии было несколько профессиональных семинаров, я практически не встречала там совместного размышления. Участники других семинаров обменивались обычно результатами своих исследований или своими идеями, а семинар Щедровицкого давал возможность участвовать в самом процессе мышления.

Что это мне дало? В отличие от многих моих знакомых я этого не боюсь. Как преподаватель, как участник обсуждений, на которые я иногда попадаю, как фасилитатор, я спокойно встречаю ту ситуацию, где мне надо