Мохандас (Мохандус) Карамчанд Ганди - Революция без насилия

У меня было четыре рекомендательных письма: к д-ру П. Дж. Мехта, к адвокату Далпатраму Шукла, к принцу Ранджитсинджи и к Дадабхаю Наороджи. Еще на пароходе нам посоветовали остановиться в Лондоне в отеле «Виктория». Мы с Мазмударом направились туда, причем я сгорал от стыда за свой белый костюм. В отеле мне сказали, что багаж из Гриндлея мне доставят только на следующий день, так как мы приехали в Лондон в воскресенье. Я был в отчаянии.

Доктор Мехта, которому я телеграфировал из Саутхемптона, зашел в день приезда в восемь часов вечера. Он очень сердечно поздоровался со мной, но при виде моего фланелевого костюма улыбнулся. Во время разговора я случайно взял его цилиндр и, желая узнать, насколько он гладок, осторожно провел рукой против ворса. Доктор Мехта несколько раздраженно остановил меня. Это было предупреждением на будущее и первым уроком европейского этикета, который доктор Мехта преподал мне в шутливой форме.

– Никогда не трогайте чужих вещей, – сказал он. – Не задавайте, как это делается в Индии, при первом же знакомстве бесчисленных вопросов; не говорите громко; не обращайтесь ни к кому со словом «сэр», как мы это делаем в Индии; здесь так обращаются только слуги к хозяину.

И так далее и так далее… Он сказал мне также, что в отеле жизнь очень дорога, и посоветовал устроиться частным образом в какой-нибудь семье. Мы отложили решение этого вопроса до понедельника.

Вакил Мазмудар также находил, что жить в отеле неудобно и к тому же очень дорого. В пути он подружился с одним синдхом с острова Мальты. Тот был в Лондоне не первый раз и предложил найти нам комнаты. Мы согласились и в понедельник, получив багаж и заплатив по счету в отеле, переехали в комнаты, которые нам подыскал наш знакомый. Помню, что пребывание в отеле обошлось мне в три фунта стерлингов, что страшно поразило меня, причем я буквально голодал. Все мне казалось невкусным, а когда не нравившееся блюдо я заменял другим, мне все равно приходилось платить за оба. Фактически же я питался продуктами, привезенными с собой из Бомбея.

Мне было не по себе и в новом помещении. Я все время думал о доме, о родине. Я тосковал по материнской любви. По ночам слезы текли по моим щекам, а воспоминания о доме не давали заснуть. Мне не с кем было разделить мое горе. А если бы и было с кем, какая от этого польза? Я не знал средства, которое смягчило бы мои страдания. Все было чужое: народ, его обычаи и даже дома. Я совершенно не знал английского этикета и все время должен был держаться настороже. А мой обет вегетарианства причинял мне еще большие неудобства. Те блюда, которые я мог есть, были пресны и безвкусны. Я очутился между Сциллой и Харибдой. Англия была мне не по нутру. Но о том, чтобы вернуться в Индию, не могло быть и речи. «Раз ты сюда приехал, то должен пробыть положенные три года», – подсказывал мне внутренний голос.

В понедельник д-р Мехта приехал ко мне в отель «Виктория». Узнав там мой новый адрес, он тотчас же разыскал меня. По собственной глупости я умудрился получить раздражение кожи. На пароходе мы умывались морской водой, в которой мыло не растворяется, но я пользовался мылом, считая это признаком цивилизации. От этого кожа не только не очищалась, а наоборот, загрязнялась еще больше, и у меня образовались лишаи. Я показал их д-ру Мехта, и он велел промыть кожу уксусной кислотой. Кислота жгла, и я плакал от боли. Д-р Мехта осмотрел мою комнату, обстановку и неодобрительно покачал головой.

– Это помещение не годится, – сказал он. – Мы приезжаем в Англию не столько для того, чтобы учиться, сколько для того, чтобы знакомиться с английскими нравами и обычаями. Поэтому вы должны поселиться в английской семье. А пока поживите некоторое время у моих друзей и кое-чему поучитесь.

Я с благодарностью принял это предложение и переехал на квартиру к другу д-ра Мехта. Этот друг, воплощение доброты и внимания, отнесся ко мне, как к родному брату, познакомил с английскими обычаями и приучил говорить по-английски. Много хлопот доставляло мне питание. Я не мог есть вареные овощи, приготовленные без соли и других приправ. Хозяйка не знала, чем меня кормить. На завтрак мне давали овсяную кашу, что было довольно сытно. Но после второго завтрака и обеда я оставался совершенно голодным. Приятель убеждал меня есть мясо, но я, ссылаясь на свой обет, прекращал разговор на эту тему. На второй завтрак и обед подавали шпинат, хлеб и джем. Я любил поесть, и желудок у меня был вместительный. Но я стеснялся брать больше двух-трех кусочков хлеба, так как считал это неприличным. К тому же ни за завтраком, ни за обедом не давали молока. Наконец мой приятель рассердился и сказал:

– Я отправил бы вас обратно, если бы вы были моим родным братом. Что значит обет, данный невежественной матери при полном незнании здешних условий? Такой обет не имеет силы и соблюдать его было бы чистейшим предрассудком. Такое упорство не приведет ни к чему хорошему. Вы ведь сознаетесь, что уже ели мясо и делали это, когда в этом не было никакой надобности. А теперь это необходимо, и вы отказываетесь, а жаль!

Но я был тверд.

Изо дня в день мой друг настаивал на своем, но у меня хватило сил противостоять искушению. Чем больше он настаивал, тем более непреклонным я становился. Я ежедневно молил бога о поддержке и получал ее. Не могу сказать, что я имел определенное представление о боге. Это была просто вера, семена которой бросила в мою душу добрая няня Рамбха.

Как-то раз мой друг начал читать мне «Теорию утилитаризма» Бентама. Я совершенно растерялся. Язык был настолько труден, что я ничего не понимал. Он стал разъяснять. Тогда я сказал:

– Извините меня, пожалуйста. Эти сложные рассуждения выше моего понимания. Допускаю, что необходимо есть мясо. Но не могу нарушить данный мною обет и не хочу спорить на эту тему. Я уверен, что моя аргументация будет слабее вашей. Но, пожалуйста, оставьте меня в покое, как поступают с глупыми или упрямыми. Я ценю вашу любовь и знаю, что вы желаете мне добра. Знаю также, что вы все время возвращаетесь к этому, потому что переживаете за меня. Но я ничего не могу поделать. Обет есть обет, и он не может быть нарушен.

Друг с удивлением взглянул на меня. Потом закрыл книгу и сказал:

– Хорошо. Больше говорить на эту тему я не буду.

Я был доволен. И мы действительно не возвращались к ней. Но он продолжал заботиться обо мне. Он курил и пил, но никогда не уговаривал меня следовать его примеру. По правде говоря, он даже убеждал меня не притрагиваться к табаку и спиртному. Его беспокоило лишь, что я очень ослабею без мяса и не буду чувствовать себя в Англии как дома.