Анатолий Левандовский - Сердце моего Марата (Повесть о Жане Поле Марате)

В Версале все это было на месте и, главное, скрыто от посторонних взоров.

Теперь представьте, как это выглядит в Тюильри, в центре Парижа, на виду у простонародья и честных буржуа! Тем более, что разместить во дворце всю эту челядь невозможно — в Тюильри помещается лишь малая ее часть; и вот на глазах у обывателей придворная администрация вынуждена снимать для служащих двора целые дома — на Карусели, на улицах Септ-Оноре и Дофины, на Вандомской площади… Представляете, что это значит?

Это значит, что Париж увидел воочию, кто же столетиями его угнетал, пил его соки и пожирал его хлеб. Это значит, что парижанин понял, кто был этот гигантский Гаргантюа, этот ненасытный Молох, вдруг водворившийся у него на глазах в его же амбары!

Вы понимаете меня? Показывая изумленным гражданам эту армию бесполезной челяди, двор, сам того не желая, обнаружил живучесть прошлого, считавшегося давно похороненным, и этим ускорил настоящие похороны!

— Чьи?

— Свои, разумеется!..

Мы оба замолчали, и молчали долго. Каждый думал об одном и том же.

— И поэтому, — заключил Гослен, — видимое повсюду умиротворение иллюзорно. Никакие попытки промежуточных инстанций, будь то Ассамблея, будь то ратуша, не спасут положения: они лишь озлобят и двор, и народ и ускорят развязку…

Как часто впоследствии я вспоминал мудрые слова этого старика!..

И — самое интересное: как оказались близки в своих пророчествах и в своем приговоре старому порядку эти двое таких разных, таких противоположных по положению, среде, взглядам и устремлениям людей — слуга уходящего режима Гослен и глашатай нового общества Марат!..

В последующие дни «промежуточные инстанции», действительно, выбивались из сил, чтобы укрепить свои позиции и предупредить новый взрыв. И ратуша, и Ассамблея только тем и занимались, что насыщали злобу двора против героев октябрьских событий, тем более что сами боялись и ненавидели этих героев, не без основания считая их своими врагами.

Марат и его газета оказались лишь первой жертвой репрессий.

Вскоре откровенно заговорили о «мятеже», который чуть ли не стоил «свободы» французской монархии. Стали искать главных «виновников». Герцог Орлеанский, в котором подозревали «либерального» претендента на престол, согласно решению королевы, поддержанному генералом Лафайетом, был срочно отправлен в Лондон якобы для «разыскания виновников смуты», а в действительности в ссылку.

Суд Шатле, архиреакционная организация, всегда готовая к услугам трону, стал подбирать материалы и составлять досье на отдельных лиц, подозреваемых в подстрекательстве, чтобы в положенный час начать против них «дело». Вероятно, подобное досье было заведено и на меня.

Было замечено, что на отдельных домах появились кресты, начертанные мелом, — совсем как накануне Варфоломеевской ночи…

Всюду какими-то темными личностями разбрасывались листовки, в которых октябрьские события изображались как оргия убийств, якобы совершавшихся на деньги герцога Орлеанского… Наемные бандиты чуть ли не подожгли Пале-Рояль, резиденцию герцога…

Национальным гвардейцам были даны такие наставления, которые превратили этих «солдат народа» в свирепых жандармов. Ночные патрули сновали по всем улицам города, отыскивая «заговорщиков». Не проходило и дня, чтобы граждан не арестовывали по самым ничтожным поводам. Какого-то человека схватили в кафе Фуа за то, что он роздал несколько экземпляров написанной им брошюры; на следующий день осадили кафе Прокопа, подозревая, что там засели «изменники». Чуть только обыватель показывался на улице с газетой, ее немедленно проверяли, и, если она не имела официального грифа ратуши, несчастного тащили в тюрьму. Прохожие неоднократно жаловались городскому управлению, что национальные гвардейцы хватали их без всякого повода, избивали и кололи штыками; нечего и говорить, что подобные жалобы оставлялись без последствий…

Тот самый Демулен, который еще недавно вещал о «победе патриотов» и восхищался «общим благополучием», сегодня писал:

«Каждый, обладающий ружьем, дает мне чувствовать свою власть. Когда я возвращаюсь домой в 11 часов, мне кричат: «Кто идет?» «Милостивый государь, — отвечаю я, — пропустите благонамеренного патриота!..» Но он допрашивает меня и угрожает штыком. Горе немым! «Идите правой стороной!» — приказывает мне часовой. Прохожу десять шагов, и слышу новый окрик: «Идите левой стороной!..» А вот на улице Сен-Маргерит двое закричали одновременно: «По правому тротуару!..», «По левому тротуару!..» Так что я не нашел ничего лучшего, как пойти посередине улицы!..»

В своей обычной игривой и остроумной форме Камилл Демулен точно выразил суть.

— Париж лихорадит, — говорил Гослен. — Вы видите, эти господа, стремясь якобы навести порядок, в действительности провоцируют народ… Подождите, то ли еще будет!..

Старик оказался прав.

Через несколько дней после этого разговора произошли события, которые вновь вырвали меня из того внешне спокойного состояния, которое я пытался себе создать.

Известно, что чудес не бывает.

«Хлебное изобилие» оказалось недолгим.

В свое время, чтобы успокоить народ, столичные власти собрали все запасы зерна и бросили их голодающим. Но любой запас имеет предел. Прошла неделя, другая со дня всеобщих восторгов, и все постепенно вернулось в исходное положение. Мука снова исчезла, а у булочных опять стали выстраиваться «хвосты», с каждым днем становившиеся все более длинными. Пошли толки о попытках уничтожения и порчи муки, и, действительно, в водостоках, на улицах, даже в сетях Сен-Клу стали находить груды хлеба, брошенного туда провокаторами или обманувшимися в расчетах скупщиками…

Воздух столицы накалился настолько, что достаточно было малейшего повода для нового взрыва…

21 октября на рынке Палю, у булочной Дениса Франсуа, шумели недовольные. Все это были люди, которым не досталось хлеба и которые собрались, привлеченные слухами, будто Франсуа утаивает хлеб с целью спекуляции. Народ ворвался в лавку, стал искать и, действительно, обнаружил несколько караваев; это был дневной запас для семьи пекаря и его служащих. Но голод быстр и слеп в своих решениях. Франсуа схватили и поволокли в ратушу, а слух о его мнимом преступлении мгновенно облетел весь город, собрав на Гревской площади многотысячную толпу.

В ратуше пекаря допросили; его невиновность была сразу установлена. Но, якобы с целью укрыть от народной ярости, его решили препроводить в Шатле.

Однако, как видно из всего последующего, спасение бедного булочника не входило в планы «трехсот». Еще 14 октября Мирабо внес в Учредительное собрание законопроект против «сборищ», который требовал репрессивных мер против любых «незаконных демонстраций», вроде тех, которые подготовили версальский поход. И теперь подручные господина Байи, видимо, решили провести наглядный урок для скорейшего утверждения намеченного закона… Говоря иными словами, Франсуа был обречен.