Владимир Глейзер - Hohmo sapiens. Записки пьющего провинциала

Идея была простейшей. На чай больше рубля с копейками не дают: народ зело был прижимистым. Так что, если найду купюры посолидней, определю, почем сволочь сапоги загнала. Чаевых в сюртуке гардеробщика набралось рублей на пятнадцать рваными, и за подкладкой два мятых четвертака — очевидная цена сделки! Пригрозив слегка отошедшему от шока гаду неминуемым сажанием на кол, я вместо последнего слова предоставил ему десять минут на сбор двухсот рублей у падающих со смеху официанток, объявив себя мстительным кумом ресторатора Мамараева. На время отсутствия мытаря я открыл гардероб и культурно обслужил небольшую уже очередь одевающихся, заработав при этом за мягкость обращения еще одиннадцать рублей.

По известному принципу «наше дело правое», победа оказалась за нами. Назавтра, в воскресенье, супруга с подругой съездили на Сенной базар и купили не только новые югославские сапоги, но и итальянские перчатки в тон. Ботики «прощай, молодость» еще лет пять тянули свой срок на даче.

Вышеупомянутая подруга, свидетельница варьетевского конфуза, женщина интеллигентная, но в кроликовой шубе, долго еще переживала, что сперли Светкины сапоги, а не ее разлетайку.

— Везет же людям, — завидовала она обстоятельствам, а не талантам.

К МИНОТАВРУ

Профессор Шевчик был большим ученым-физиком и малорослым одноглазым алкоголиком. Происхождение из «кухаркиных детей» — его мать работала уборщицей, — неучастие, в отличие от сокурсников, в Отечественной войне, давшее ему четырехлетнюю образовательную фору, были первоосновой его комплекса неполноценной полноценности. Также из голодного детства и юности он перенес в свою сытую профессорскую жизнь нечеловеческое скупердяйство — выпивки на «халяву» (кроме регулярных запоев в компании с красавицей-женой), мелкие хищения стройматериалов из хозчасти университета — и даже жлобство по отношению к собственному увлечению. Шевчик любил, знал и коллекционировал записи музыкальной классики, но хорошую аппаратуру не покупал. Да и зачем, когда народные умельцы с возглавляемой им кафедры из всякого подручного дерьма весело и с огоньком соорудили ему эксклюзивный магнитофон с колонками, выкрашенными подтеками молотковой эмали, и такой же по изяществу проигрыватель.

Но, в общем знаменателе, человеком он был хорошим и многое сделал как для своих учеников (знаменитая на всю страну школа электроники Шевчика), так и для родного университета, ректором которого он был до своей ранней естественной смерти от цирроза печени в сумасшедшем доме.

Сценарий моих странных, неравных и неровных отношений с Владимиром Николаевичем был просто-напросто списан с чаплинского кинофильма «Огни большого города» — пьяным миллионер обожал маленького Чарли, а трезвым, в лучшем случае, не узнавал. Ерничал я в университете по-черному по непостижимым для многих причинам. Их было три. Первая: мне все легко давалось, тем более, что и немного требовалось. Вторая: те сто или чуть больше рублей моей зарплаты не были основным моим доходом — я полупрофессионально (то есть с элементами шулерства) ночами посиживал за зеленым ломберным столом. И третья: авторитетов для меня не существовало благодаря природной наблюдательности — я смолоду видел в чужом руководящем глазу столько бревен, сколько в своем, рядовом, не замечал и соломинок.

Раз в два года я повышал свой светский уровень, посещая московские международные кинофестивали, что само по себе — сюжеты для многих небольших рассказов. Ездил я, как правило, в отпуск за свой счет, пока однажды мой завлаб, законченный совок и нищеброд, не предложил мне поехать на фестиваль за счет государства, то бишь в служебную командировку. Неожиданное предложение, безусловно, было корыстным: в условиях всеобщего дефицита начальник просил меня что-то купить для него лично в богатой столице.

Через неделю получаю от зава телеграмму с требованием срочно явиться на работу (наверное, заказанный им продукт был скоропортящимся, не помню). Я отстучал в ответ, что имеются сложности с авиа — и железнодорожными билетами в связи с летним сезоном. Раздраженный руководитель среднего звена присылает мне резкую депешу следующего содержания: «Обстановке служебной необходимости срочно выезжай любым видом транспорта».

В тот же день я с вещами поехал в Речной порт, купил билет первого класса на белый теплоход «Александр Фадеев» и целую неделю впервые в жизни на верхней палубе шикарного туристического лайнера курил табак и пил вино. Стоил вояж несусветных денег, на возврат которых я рассчитывал.

Когда я, сытый и загорелый, предстал пред слезными очами бледнолицего десятника с пустыми руками, великомученик чуть не лопнул от гнева и возмущения и, цепко схватив меня за руку, потащил к шефу Шевчику.

Растолкав посетителей в приемной, он ворвался к уже подвыпившему боссу. И, брызжа во все стороны слюной, начал докладывать ему об открыто совершенном тяжком преступлении — растрате казенных денег в особо крупном размере. Профессор выслушал тираду и спросил меня:

— Ну, а ты что молчишь, Глейзер?

Я вежливо вытащил из кармана мою курбскую переписку с завлабом грозным и тихо спросил:

— В чем вы, Владимир Николаевич, видите нарушение?

Шеф внимательно ознакомился с представленной документацией, откинулся на спинку кресла и, обращаясь к пламенному опричнику, огласил соломонов приговор:

— Оплати ему командировочные, мудак! И оба — вон отсюда!

Правой рукой и левым глазом Шевчика был высокий, стройный и веселый красавец из бывших комсомольских вождей Ренат Шакирович Амиров. Демократом он был без кавычек, условия номенклатурных игр соблюдал прагматично и не более, а когда сильно напивался, ложился на пол или на землю и громко объявлял:

— Нам, татарам, одна хуй! — И, главное, не врал.

Шевчик справлял очередной день рождения в ресторане с людьми из своего ближнего круга. Я пьянствовал в соседнем, не помню с кем. Линии нашей судьбы пересеклись в квартале от дома шефа, когда я увидел на углу пошатывающегося Рената, а в ста метрах — поворачивающих к дому Владимира Николаевича с супругой. Ренат честно рассказывал мне о ходе именин, добавив, что продолжения, к величайшему его сожалению, уже не будет, когда я своим стремительным взором усек замсекретаря парткома доброго алкоголика Юрия Ивановича, огородами, как Котовский из анекдота, нырнувшего в подъезд шефа.

— Ренат, — начал я тотчас созревшую провокацию, — а праздник-то продолжается. Но некие злые силы вычеркнули тебя из ближнего круга друзей именинника. И с этим надо бороться!