Мария Башкирцева - Дневник

– Ну, видите, мы опять не говорили о делах, будем серьезны и поговорим.

– Да, поговорим.

– Во-первых, как быть, если вы уезжаете завтра? Не уезжайте, прошу вас, не уезжайте!

– Это невозможно. Тетя…

– Она такая добрая! Останьтесь.

– Она добрая, но она не согласится… И поэтому – прощайте… может быть, навсегда!

– Нет, нет же, ведь вы согласились быть моей женой.

– Когда?

– В конце этого месяца я буду в Ницце. Если вы согласитесь на то, чтобы я удрал, взяв в долг, я поеду завтра же.

– Нет, я этого не хочу; в таком случае я вас больше не увижу.

– Но вы не можете помешать мне ехать безумствовать в Ниццу.

– Нет, нет, нет, я вам это запрещаю!

– Ну, так надо ждать, чтобы мой отец дал мне денег.

– Послушайте, я надеюсь, что он будет рассудителен.

– Да он ничего не имеет против, мать говорила' с ним, но если он не даст мне денег? Вы знаете, как я зависим, как я несчастлив!

– Потребуйте.

– Дайте мне совет, вы, рассуждающая как книга, вы, говорящая о душе, о Боге; дайте мне совет!

– Молитесь Богу,- говорю я, подавая ему мой крест, и готовая рассмеяться, если он примет это в шутку, и соблюсти строгий вид, если он примет это серьезно.

Он увидел мой невозмутимый вид, приложил крест ко лбу, и опустил голову в молитве.

– Я помолился,- сказал он.

– Правда?

– Правда. Но дальше… Итак, мы поручим это барону Висконти.

– Хорошо.

Я говорила «хорошо», а думала: «это мы еще посмотрим».

– Но это нельзя сделать так скоро,- сказала я.

– Через два месяца.

– Вы смеетесь? – спросила я, как будто это было совершенно невозможно.

– Через шесть.

– Нет.

– Через год?

– Да, через год. Вы подождете?

– Если нужно, только бы я мог видеть вас каждый день.

– Приезжайте в Ниццу, потому что через месяц я уезжаю в Россию!

– Я поеду за вами.

– Это невозможно.

– Почему?

– Мать моя не захочет.

– Никто не может помешать мне путешествовать.

– Не говорите глупостей.

– Но ведь я вас люблю!

Я нагнулась к нему, чтобы не потерять ни одного его слова.

– Я всегда буду любить вас,- сказал он.- Будьте моей женой.

Мы входим в банальности влюбленных, банальности, которые становятся божественными, когда люди действительно полюбили навсегда.

– Да, право,- говорил он,- это было бы так хорошо, прожить жизнь вместе, у ваших ног… обожая вас… Мы оба будем стары, так стары, что будем нюхать табак, и все-таки всегда будем любить друг друга. Да, да, да… милая!..

Он не находил других слов, и эти слова, такие обыкновенные, становились в его устах величайшей лаской.

Он смотрел на меня, сложив руки. Потом мы рассуждали, потом он бросился к моим ногам, крича задыхающимся голосом, что я не могу его любить, как он меня любит, что это невозможно. Потом он захотел, чтобы мы признались друг другу в своем прошлом.

– Ваше прошлое, милостивый государь, меня не интересует.

– О! Скажите мне, сколько раз вы любили?

– Раз.

– Кого?

– Человека, которого я не знаю, которого я видела десять или двенадцать раз на улице, который не знает о моем существовании. Мне тогда было двенадцать лет, и я никогда с ним не говорила.

– Это сказка!

– Это правда!

– Но ведь этот роман – фантазия; это невозможно, это тень какая-то!

– Да, но я чувствую, что не стыжусь этой любви: он стал для меня чем-то вроде божества. Я ни с кем его не сравниваю, не находя для этого никого достойного.

– Где же он?

– Да я не знаю. Очень далеко, он женат.

– Вот безумие!

И мой чудак Пьетро имел весьма недоверчивый и пренебрежительный вид.

– Да, это правда. И вот, я люблю вас, но это уже не то.

– Я вам даю все мое сердце, а вы мне даете только половину своего,- говорил он.

– Не просите слишком многого и постарайтесь удовлетвориться.

– Но это ведь не все? Есть еще что-нибудь?

– Это все.

– Простите меня, но позвольте мне на этот раз вам не поверить. (Как вам понравится такая испорченность!)

– Нужно верить правде.

– Не могу.

– Ну, тем хуже!- воскликнула я, рассердившись.

– Это превосходит мое понимание,- сказал он.

– Это потому, что вы очень испорчены.

– Может быть.

– Вы не верите тому, что я еще никогда не позволяла поцеловать себе руку?

– Простите, но я не верю.

– Сядьте подле меня,- говорю я,- поговорим, и расскажите мне все.

И он рассказывает мне все, что ему говорили и что он говорил.

– Вы не рассердитесь? – говорит он.

– Я рассержусь только в том случае, если вы что-нибудь скроете от меня.

– Ну, так вот что! Вы понимаете – наша семья здесь очень известна…

– Да.

– А вы иностранцы в Риме.

– Что же из этого?

– Ну, так моя мать написала в Париж разным лицам.

– Это вполне естественно; что же обо мне говорят?

– Пока ничего. Но, что бы там ни говорили, я буду вечно любить вас.

– Я не нуждаюсь в снисхождении…

– Теперь,- говорит он,- затруднение в религии.

– Да, в религии.

– О!- протянул он со спокойнейшим видом.- Сделайтесь католичкой.

Я остановила его очень резко.

– Хотите, чтобы я переменил религию? – воскликнул А.

– Нет, если бы вы это сделали, я бы стала вас презирать.

В действительности я сердилась бы только из-за кардинала.

– Как я вас люблю! Как вы прекрасны! Как мы будем счастливы!

Вместо всякого ответа я взяла его голову в свои руки и стала целовать в лоб, в глаза, в волосы. Я сделала это больше для него, чем для себя.

– Мари! Мари!- закричала тетя наверху.

– Что такое? – спросила я спокойным голосом, просунув голову в дверь, чтобы казалось, что голос раздается из моей комнаты.

– Два часа, пора спать…

– Я сплю.

– Ты раздета?

– Да, не мешайте мне писать.

– Ложись.

– Да, да.

Я спустилась и нашла пустое место: несчастный спрятался под лестницу.

– Теперь,- сказал он, возвращаясь на свое место,- поговорим о будущем..- Поговорим.

– Где мы будем жить? Любите вы Рим?

– Да.

– Ну, так будем жить в Риме, только отдельно от моей семьи, совсем одни!

– Еще бы, да мама никогда бы и не позволила мне жить в семье моего мужа.

– Она была бы совершенно права. И к тому же у моей семьи такие странные принципы! Это была бы пытка. Мы купим маленький домик в новом квартале.

– Я предпочла бы большой.

И я подавила многозначительную гримасу.

– Ну, хорошо, большой.

И мы принялись – он, по крайней мере,- строить планы на будущее.

Видно было, что этот человек торопится изменить свое положение.

– Мы будем выезжать в свет,- сказала я,- мы будем жить широко, не правда ли?

– О, да! Говорите, рассказывайте мне все.