Николай Крылов - Сталинградский рубеж

Как ни измотаны бывали бойцы за день, как ни нуждались в отдыхе, часть ночного времени отдавалась укреплению позиций. В приказах, в боевых распоряжениях командования армии настойчиво повторялось требование: использовать каждую минуту для совершенствования занимаемых рубежей, для доведения окопов до полного профиля, создания заграждений.

Городской оборонительный обвод, как и раньше внутренний, достался армии в далеко не завершенном виде. В этом нельзя было винить ни инженерные части, не располагавшие достаточными силами и средствами, ни тем более Городской комитет обороны. Думается, он сделал все, что мог, но основные силы десятки тысяч сталинградцев отдали строительству укреплений на двух других, огромных по протяженности обводах - внешнем и среднем, через которые фронт уже перекатился. На инженерную подготовку к обороне непосредственно города осталось слишком мало времени, гораздо меньше, чем в Севастополе, хотя и там его было в обрез. А рельеф местности был тут куда менее выгодным для создания устойчивой обороны, не говоря уже о том, что не существовало такой опоры, как севастопольские береговые батареи-форты, вросшие глубоко в землю, защищенные броней и бетоном.

В Севастополе командиры дивизий подчас жаловались на то, что моряки не наилучшим образом расположили артиллерийские и пулеметные доты. На ближних подступах к Сталинграду настоящих, заблаговременно построенных дотов не было вообще. Что касается полевых укреплений, то дооборудование их в пределах возможного, как и возведение новых, где это требовалось, легло теперь на занимающие их стрелковые и артиллерийские части. Саперные батальоны большинства дивизий давно влились в сражающиеся полки. А находившимся в Сталинграде инженерным частям хватало дела в самом городе. Тем более что возможности привлечения к любым оборонительным работам, начиная от расчистки проездов к пристаням, местных жителей резко сократились - за последние дни город обезлюдел.

Не прекращая попыток как-то наладить жизнь в разрушенном и подвергающемся все новым бомбежкам Сталинграде, Городской комитет обороны ускорил эвакуацию всех, кому оставаться в развалинах и под бомбежками было незачем. Вслед за женщинами и детьми за Волгу переправлялись нужные в других местах рабочие-специалисты.

9 сентября комитет обороны принял решение, согласно которому на предприятиях, способных в какой-то мере функционировать, оставлялось (включая и предприятия, расположенные в южной части города, обороняемой 64-й армией) 6420 человек. В том числе около 2000 человек на Тракторном, 1200 на "Баррикадах", 600 - на "Красном Октябре".

На всех трех сталинградских промышленных гигантах действовали лишь отдельные цеха - в качестве мастерских по ремонту и восстановлению боевой техники, но и это делать с каждым днем становилось все труднее. Тысячи рабочих этих заводов уже сражались в рядах нашей армии. Последние изготовленные на "Баррикадах" орудия ушли на огневые позиции с расчетами, сформированными из заводских оружейников.

Ночью, особенно в первую ее половину, продолжалась напряженная работа в штабе армии. Далеко не со всеми соединениями связь действовала бесперебойно. На Мамаевом кургане всегда с нетерпением ждали возвращения наших направленцев, которые были обязаны доставить достоверные сведения о положении на соответствующих участках фронта.

Начальником оперативного отдела в это время стал (вместо Н. С. Климова, которого от нас перевели) Николай Сергеевич Елисеев. Он был вдвое старше многих своих подчиненных, а в петлицах имел уже редко встречавшиеся у общевойсковых командиров ромбы: комбриг, не переаттестованный пока ни в генералы, ни в полковники. Это был человек высокообразованный и немало повидавший, офицер старой русской армии в первую мировую войну и командир красной конницы в гражданскую, а потом - преподаватель военной академии.

В день, когда Елисеев прибыл в Сталинград, до Мамаева кургана, подвергавшегося прежде только артиллерийскому обстрелу, начали долетать и немецкие мины. Это, кажется, поразило комбрига: никакие известные ому наставления, разумеется, не предусматривали расположение штаба армии в зоне неприятельского минометного огня. А под Сталинградом близость штабов, включая и армейский, к переднему краю успела стать признанным, насущно необходимым условием гибкого управления войсками.

Впрочем, общая военная культура комбрига Елисеева помогла ему быстро оценить целесообразность допускавшихся у нас отступлений от привычных ему норм. Штабную работу он знал отлично, и если стал человеком кабинетного склада, то мог и в землянке чувствовать себя, как в кабинете. Над его усидчивостью иной раз подтрунивали, но я не видел беды в том, что немолодой начопер, способный чуть ли не круглые сутки работать за своим столом, не часто бывал в войсках - на это у него хватало молодых помощников.

Ядро оперативного отдела по-прежнему составляли те, кого я застал еще в Карповке, - майор П. И. Зализюк, капитаны И. Е. Велькин, П. И. Кузнецов, Т. Е. Калинин, старшие лейтенанты Л. С. Барановский, А. И. Семиков... А новых офицеров связи (их требовалось все больше) мы подбирали в армейском резерве, в штабах расформируемых частей. По рекомендации капитана Кузнецова, служившего раньше в Орджоникидзевском пехотном училище, взяли в штаб из расформированного курсантского полка старших лейтенантов Анатолия Мережко и Якова Полякова. Обязанности штабного офицера связи (по существу, все они были скорее офицерами для особых поручений) освоил и старший политрук Иван Падерин, будущий писатель. До этого он был комиссаром отдельного батальона, сформированного из сибирских лыжников и полегшего в боях у Дона. Потом Падерина, как политработника, пришлось отдать в распоряжение политотдела армии.

* * *

В войсках каждый день бывал член Военного совета Кузьма Акимович Гуров. Бывал, можно сказать, за себя и за меня.

С тех пор как я начал исполнять обязанности командующего, мы еще больше сблизились. Все существенное решали вместе. И только раз за эти дни всерьез поспорили. Поводом явилось высказанное мною намерение поехать на левый фланг, в дивизию Дубянского и к его соседям: положение там оставалось напряженным и не вполне ясным.

Гуров, только что веселый (веселым он мог быть иногда даже в самой трудной обстановке, и сперва это удивляло меня, а потом всегда радовало), изменился в лице, нахмурил брови и заявил с неожиданной категоричностью:

- Согласен, что одному из нас следует там побывать. Только не тебе, Николай Иванович. Поеду я!

Не собираясь ссориться, но все-таки немного задетый, я заметил, что, в конце концов, имею право решить это сам. Гуров усмехнулся и заговорил уже спокойнее: