Сергей Кредов - Дзержинский

Дзержинский в апреле 1918-го обращается к руководителям ВЦИКа за «братской поддержкой»: да, вам трудно, но перенапрягите силы, направьте в ВЧК самых идейных товарищей для защиты «нашей рабочей революции».

Из воззвания большевистского правительства в ноябре 1917-го: «Всякий трудовой казак, который сбросит с себя иго Калединых, Корниловых и дуговых, будет встречен братски и найдет необходимую поддержку со стороны Советской власти».

Слова в документе — угли из костра: «Империалисты, помещики, банкиры и их союзники — казачьи генералы — предприняли последнюю отчаянную попытку сорвать дело мира <...> и заставить солдат и матросов и казаков истекать кровью за барыши русских и союзных империалистов <...>. Кадеты, злейшие враги народа, подготовлявшие вместе с капиталистами всех стран нынешнюю мировую бойню, надеются изнутри Учредительного собрания прийти на помощь своим генералам <...>, чтобы вместе с ними задушить народ».

Петроградский совет в декабре 1917-го обращается к населению:

«Не прикасайтесь к вину: это яд для нашей свободы! Не допускайте разгромов и эксцессов: это смерть для русской революции!»

1 января 1918 года неизвестные обстреляли машину, в которой ехали с митинга Ленин и швейцарский социалист Платтен. «Правда» через два дня сообщает (физически ощущаешь, что не мимо цели бьют слова):

«Среди буржуазии сейчас колоссальная ненависть, бешеная злоба против Советской власти. Еще бы! Земля отобрана у помещиков — разве это не ужас для благородного дворянства? Банки отобраны у банкиров и переданы народу — разве это не погибель для банкиров? Фабрики и заводы скоро тоже перейдут к народу — разве это не безумие для заводчиков и фабрикантов?»

Профессиональный литератор таких строк не напишет. Публицистами становились так же неожиданно, как и красными командирами, наркомами, главными банкирами. Идет по коридору бывший рабочий, подпольщик, а ныне член президиума ВЧК Иван Ксенофонтов. Ну-ка, брат, бери карандаш, пиши воззвание! Поплевав на руки, тот обрушивается на империализм, поднявший на международный пролетариат «окровавленный, забронированный кулак», буржуазию, льющую «ушаты грязи и подлости» на русскую революцию. Молодчина, Иван! То, что надо. Это его первый литературный опыт.

Революция — возвращение человечества отчасти к варварству, но отчасти и к базовым представлениям о добре и зле. Отсюда и язык этих посланий. На работу в банковский подотдел Дзержинский приглашает сотрудников, «недоступных развращающему влиянию золота». Разве с золотом они будут иметь дело? По-видимому, все же с банкнотами. Но эти сотрудники должны соперничать в нестяжа-тельстве с первыми христианами. Отсюда в официальных документах тех лет — «хлеб» как обозначение всей вообще пищи, отсюда «золото»; «братья» не просто борются с врагом, они «истекают кровью». «Революция» звучит как имя ребенка, нуждающегося в защите. Разве родители не вправе защищать своего ребенка любыми способами? Спасти революцию даже через преступление — это не грех, а доблесть.

«Братья» истекают кровью на передовой, а в тылу — крестьянское восстание. Надо его подавить. Чувство, что восставшие по-своему правы, надо загнать поглубже. Разбираться будем потом. Поэтому любое восстание в тылу, даже «справедливое», воспринимается как предательство, подлый удар в спину. И мы видим убежденных людей с обеих сторон...

А как же сочеталась романтическая музыка революции с ужасами бессудных расстрелов?

Расстрелы врагов неизбежны — на них кровь «братьев». А ужасы творят «примазавшиеся» к партии. Вожди большевиков уверяли, что сдерживают стихию насилия, даже в период официально объявленного красного террора. Возмущаться насилием попусту — удел мещан. Получен сигнал о злоупотреблениях — надо поправить. Зарвавшегося товарища — осадить, проворовавшегося или сводящего личные счеты — хоть расстрелять, как предавшего заповеди братства. Разве в тюрьмах республики не содержатся тысячи комиссаров, чиновников, следователей, совершивших должностные преступления? Но других кадров у нас, товарищи, нет, царизм и февральские деятели их не оставили. Работать приходится с теми, кто есть. Не оставишь ведь революцию беззащитной?

Глава двадцать вторая. ЗА ПОЛГОДА ДО КРАСНОГО ТЕРРОРА

Республика еще не ощущает себя в кольце врагов. Явная контрреволюция терпит неудачу за неудачей. Генералы и офицеры бегут на Дон к Каледину — стращают революционные газеты. К концу января подсчитали: набралось в добровольное войско меньше трех тысяч человек. Генерал на генерале: Алексеев! Корнилов! Деникин! Марков! Подтянулись и некоторые харизматические старшие офицеры. Блеск имен привлек несколько сотен мальчишек-романтиков — юнкеров, студентов, гимназистов.

И только-то?! А где же солдаты, матросы и унтер-офицеры — «нижние чины»? Нет их. Точнее, они на другой стороне. Даже донцы-молодцы отшатнулись от своего атамана Каледина. Они надеются, что столичная власть признает их права на землю и самоуправление. Гордый атаман, сумев привлечь на свою сторону лишь полторы сотни казаков, застрелился.

Вытесняемые с Дона добровольцы отправляются в Ледяной поход на Кубань. Но и там их не ждут. Поэтому идут они — в никуда. Тяжело ступает по снегу окровавленными ногами грузный Деникин. Сапоги порвались, других нет. Не сумев взять Ека-теринодар и потеряв командующего, добровольцы поворачивают обратно. С февраля по май непрерывные бои. С кем? С «большевиками» — так они называют врагов. Только большевиков на юге еще почти нет. Есть фронтовики, вернувшиеся домой. Они заправляют в местных Советах. И теперь насмерть бьются с генералами, которые три с половиной года гнали их на германские пулеметы. С обеих сторон проявляются редкий героизм и невиданное ожесточение.

Перед походом генерал Корнилов обращается с речью к своему воинству:

— Вы скоро будете посланы в бой. В этих боях вам придется быть беспощадными. Мы не можем брать пленных, и я даю вам приказ, очень жестокий: пленных не брать! Ответственность за этот приказ перед Богом и русским народом я беру на себя!

Мальчишки-романтики потрясены. Офицеры-фронтовики прячут глаза. «Пленных не брать»? Это русских-то людей? Но то ли будет через несколько дней, когда приказ придется воплощать в жизнь!

Очевидец Роман Гуль в документальной повести «Ледяной поход» описывает, как это происходило:

«Из-за хат ведут человек 50—60 пестро одетых людей, многие в защитном, без шапок, без поясов, головы и руки у всех опущены.

Пленные.

Их обгоняет подполк. Нежинцев скачет к нам, остановился — под ним танцует мышиного цвета кобыла.