Василий Соколов - Избавление

Ночью опять произошли взрывы. Сразу два. Среди пленных невольный переполох: "Теперь крышка!" Но вскочивший конвоир прибежал к лежащим под оврагом пленным и, показывая рукой в ту сторону, где только что рвануло бледно-оранжевыми сполохами, произнес, путая русские и немецкие слова: "Партизанен, ферфлюхтерх партизанен!"

Пленные облегченно вздыхают. Только что пережитый страх постепенно схлынул. Значит, подозрения не падают на пожилого сапера и его товарищей. Выходит, это дело рук действительно партизан - прокрались ночью и натыкали мин. Потому и подорвались на них автомашины, два артиллерийских орудия с прислугой, которые сменяли позиции, чтобы на рассвете поддержать огнем пехоту, собиравшуюся в наступление. Наступление сорвано.

Пленные не смыкали глаз: что-то будет утром? Как поступят с ними немцы, нет, не эти конвоиры, а те, что повыше, - начальство? Хотелось пить, хотелось есть.

Вот и рассвет, медленный и белесый. Поспать не удалось, и есть еще больше хочется.

Бусыгин чувствовал, что обессилел, и старался расслабить тело, хотелось лежать на земле, не вставая. Все-таки это минное поле потрепало ему нервы. И ныла незажившая рана. И болело от прежнего удара плечо. Весь организм как будто разваливался. При мысли о минном поле, по которому ходил, ему делалось страшно. Думал он теперь о том, что если над ними и дальше будут так измываться немцы, то, пожалуй, ни он, некогда хвалившийся своей силушкой, ни тем более его товарищи, те, кто гораздо слабее его, долго не протянут. Нужно как-то вырываться из этого омута, и как можно скорее. В противном случае будет поздно. И если он в ближайшие дни не вырвется из лап врага, его превратят в животное. Обессиленное и покорное животное.

Бусыгин решился на побег. Мысль у него заработала настолько лихорадочно, что он уже представил себе, как ползет сейчас по дну оврага. В одиночестве. Потом Степан выбирается в лес и - на свободе. А в лесу, в глуши, ему ничто не страшно. Он - сын тайги, а тайга куда опаснее здешних лесов. Надо вырасти в тайге, чтобы, как зверь, чутко ловить каждый звук, каждый шорох, быть готовым к неожиданной схватке с хищным зверем... Бусыгин лежал сейчас, озираясь кругом, и под ним была совсем теплая земля, которая словно звала его, шептала, что избавит от смерти. Он уже пополз, пополз в серую мглу рассвета. Метр, еще метр, и он оказался в плотно заросшей канаве.

Тяжелый топот ног как будто над самой головой. Бусыгин даже зажмурился, ожидая самого худшего. Но выстрела не последовало, послышался только окрик: "Хальт!" - и страшный удар по голове. Из глаз метнулись искры, гудящая, как колокол, голова отказывалась соображать.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Очнулся он вдалеке, и не в подлеске у долины, а на дощатом полу, и этот пол почему-то двигался, скрипел и, казалось, постанывал. И кто это покачивает его убаюкивающе, как в люльке. Похоже, во сне. Но сквозь дрему Бусыгин пошевелил руками, телом, повернул голову - нет, не спит он, и вроде все при нем, при его теле, а скрип и покачивание не прекращаются, и ему смутно подумалось, что его куда-то везут.

Как это случилось и почему, он не знает. Точно так же не знает и когда его привезли, впихнули в этот вагон, в котором пахло навозом и карболкой. "Ну да, товарняк, и скот в нем возили", - сообразил Бусыгин. И от того, что раньше возили скот, а теперь его, русского человека, везут взаперти, стало стыдно за самого себя, а потом нахлынула в душу злость, переходящая в ярость, - как же судьба ломает! Ему хотелось встать и застучать в дверь кулаками.

Он покрутил шеей - не болит, только разламывается голова. Смутно припоминал, почему ломит голову. Ну конечно, это вчера, когда он собрался бежать и уже перекинул свое туловище в канаву, немецкий конвоир хрястнул его по башке. Из глаз посыпались искры, и будто пламя метнулось. И он надолго потерял сознание, не помнит, хотя и тужился вспомнить, как очутился в вагоне.

"Ведь могли совсем лишить жизни", - с пугающей ясностью подумал Бусыгин, посчитав, что на его долю в плену уже второй раз выпало счастливое везение. Первый раз - в сущности, прощенная дерзость в штабе Паулюса, а второй - вот эта попытка к побегу... Нет, пожалуй, повезло ему и там, на минном поле. И он невольно мысленно слал благодарение тому дядьке-саперу.

Стреляющая боль в голове заставила его притихнуть. Он лишь ворочал глазами, норовя рассмотреть в потемках людей. Кто-то рядом, совсем близко поскреб ссохшимися ботинками, зашуршал соломой - наверное, подымался.

- Ой, не могу я так больше... Ноги... - простонал он.

- Ты кто будешь? - вполголоса спросил Бусыгин.

- Свои. Одного поля ягоды.

Мало-помалу перекидывались словами, остерегаясь друг друга поначалу.

- Давно воюете? Как вас величать? - спрашивал Бусыгин.

- Величай как хочешь... Имени своего не дам. Не дам, - ответил тот пресекающимся голосом. - А касаемо войны - с нынешнего лета как взятый по мобилизации. Да уж по горло сыт...

- Трудностями или страхом пережитым?

- Всего успел натерпеться! Будь она неладна, эта война! - и он сплюнул в темноту.

Бусыгин помедлил, сомневаясь, говорить напрямую или нет. Решился говорить - будь что будет!

- Больно скоро тебе надоела война. В атаке-то хоть бывал? А? Чего же молчишь? - не дождавшись ответа, проговорил Бусыгин и просяще добавил: Куревом не богат?

- Нашел чего клянчить. Теперь табак и соль дороже человечьей жизни, проскрипел тот.

- Эка хватил! - ответил ему чей-то протяжный, почти напевный голос.

И - вновь молчание. Устойчивое и долгое. Кто-то пошаркал пальцами о доски, прилег. Кто-то вздохнул шумно, будто намереваясь втянуть в себя весь воздух. Скрипят тормоза вагона. И кажется: сам вагон разламывается надвое. В этом месте дорога имеет искривление, потому что чувствуется, как весь эшелон поворачивает, будто изгибает. Потом скрип унимается.

- Куда нас везут? - спросил напевный голос.

- В ихний фатерлянд небось, - предположил Бусыгин. - Пригонят под ружьем в поместье, и будешь ты у бюргера на побегушках работником: скот пасти, навоз чистить...

- Не привыкать. Остается душою мучиться и телом томиться. Праведно, говорю, - лепетал скрипучий голос человека, у которого Бусыгин просил покурить. Оказывается, курево у него есть, потому что скоро он высек кремнем искры, разжег вату фитиля, и потянуло по вагону запахом махорки. "Вот стерва, а мне не дал закурить. Хоть бы дыхнуть разок, другой..." - но просить, унижаясь, не захотел. Только спросил, готовясь дать отповедь:

- К чему, говоришь, не привыкать? Работником быть?

- Хотя бы и так. На барина, поди, гнул спину.

- Эх ты, вечный холуй! - озлился Бусыгин.

- Такой нигде не сгинет! - вмешался громогласный человек.