Яков Кумок - Губкин

Из самой из Скандинавии!..

И представляется Ивану Скандинавия…

Так коротает он себе путь в Акулово; а придя туда уж затемно и отыскав жилище Страшного, кричит:

— Сашка! Отворяй скорее, замерз! Ох, замерз!..

— Да что же это? — хлопочет Сашка, впуская гостя в сени. — Да ты весь в снегу! Почему так поздно? Когда выехал-то? Ну и шаг у тебя, только за смертью посылать! Надо же… На лыжах, а сколь долго плелся!..

Попробуй-ка и Сашке объяснить, попробуй-ка рассказать про путешествие свое из Карачарова в Акулово, во время которого забредаешь и в Берлин, и в Швецию, и в рисе, и в миндель, и на эрратический (принесенный, значит, ледником) валун успеваешь вскарабкаться!.. Трудно это рассказать; давай уж, Саша, о чем-нибудь другом.

Всю зиму Иван был оживлен и деятелен; ежевоскресно проводил в школе чтения с волшебным фонарем. Однако чем ближе к весне, тем угрюмее становился. Кончался срок его службы «за стипендию». Он обретал свободу. Впрочем, несколько однобокую: мог переехать в другое село или даже уехать в город, но, вздумай продолжить образование, имел право на поступление (по тому же Уложению 1828 года) только в Учительский институт.

Учительский институт имелся в Москве,

Имелся в Петербурге.

Но прежде всего надо решить, разумно ли покидать Карачарово?

Здесь он уважен и обласкан всеобщим вниманием; начальство признало его авторитет и его способности; в нем видят настоящего деятеля народного просвещения. Чухновский им чрезвычайно доволен и гордится. При встрече намекал на повышение, на возможный перевод в Муром.

Никого не удивит, если годков этак через пяток он станет директором.

Он хорошо зарабатывает — 18 рублей 33 копейки в месяц; помогает семье. («Четырехмесячное летнее жалованье я отдавал целиком в семью, кроме того, я кое-что экономил и за зимние месяцы, так что моя денежная помощь семье вырастала в год примерно в восемьдесят-девяносто рублей, то есть была немногим меньше того, что приносил отец от своих заработков. Материальная поддержка и участие в крестьянских работах — вот что получала моя семья от своего образованного сына. По тем временам эта помощь была вполне конкретной и очень значительной для нашей небогатой семьи».)

А главное даже не это! Он чувствует — и подтверждения сыплются со всех сторон! — что он приносит пользу своим трудом, приносит пользу вот этим карапузам, которые обступают его, едва он появится на улице, пользу их отцам и матерям, чья простецки выражаемая благодарность так трогает его

Значит, покидать Карачарово неразумно.

И каюк! И довольно на эту тему думать! Дались ему эти столицы!..

В марте ветра поутихли; ударил лютый, сухой и веселый мороз. Белая равнина, раньше сплошняком тянувшаяся от окон губкинского дома и до дальнего леса, стала проседать, неуловимо-серым оттенком обозначилась река.

Ждали какую-то инспекцию, скребли и мыли полы. В середине апреля младшеньких распустили, а у старших начались экзамены. Классы опустели; заглядывать в них — страшновато: обдавало неистовой тишиной.

Прискакал из Мурома кассир с четырехмесячным жалованьем; оно вперед выдавалось до сентября.

Как и в прежние годы, уезжая на родину, Иван Михайлович обошел дворы, попрощался с учениками.

Знал ли он, что не увидит их более никогда? Не вернется в Карачарово?

Мы погрешим против истины, если станем утверждать, что борьба, происходившая в душе его, приняла слишком уж острый характер. Как ни ясно сознавал он, что принимает ответственнейшее решение, от которого зависит вся дальнейшая жизнь, самое ответственное из всех, когда-либо принятых им до сих пор, как ни ясно сознавал, что решение его рискованно с точки зрения житейского благополучия (и беды не замедлили последовать!), он… он попросту ничего не мог с собой поделать.

Он хотел учиться!

Кроме того… «Меня тянуло, как чеховских трех сестер, «в Москву, в Москву, в Москву» или в Питер».

И поехал Иван в Питер.

Глава 22

Прощание с Поздняковой.

Из того села да

с Карачарова

выезжал удаленький

дородный

добрый молодец…

(Былина «Илья»)

Выехав «с Карачарова», добрый молодец взял курс на родное село — передохнуть перед дальней дорогой и испросить родительского благословения. Нелестный прием ждал его там! «…мои семейные были чрезвычайно огорчены, когда я снова «снялся с якоря» и пустился в открытое плавание.

— Уедет в Питер, помощи не видно будет, самому нечем будет жить».

И в точности угадали: ему нечем стало жить, как только он прибыл в Петербург!

«Однако на свободу моего выбора в этот раз они не посягали: знали, что я сделаю то, что признаю для себя полезным».

Иван Михайлович будет не раз еще приезжать в Поздняково. Сохранилась любительская фотография (примерно 1910–1912 годов), на которой снят он с сыном Сережей и престарелым отцом. Дед Михайло, стриженный «под скобку», с пушистой и ровной бородой, смотрит на внука с отрешенной и тихой умиленностью. Длинный армяк до щиколки прикрывает тонкие старческие ноги в портках и чувяках. Изображение самого Ивана Михайловича сильно смазано.

Необычная судьба Губкина будоражила воображение поздняковцев; молва о нем, перекатываясь из поколения в поколение, обрастала фантастическими подробностями. Лет пять назад еще живы были старики, помнившие «Ванечку» (Филипп Сергеевич Силов и Федор Борисович Губин. Сообщено журналистом М.М. Роговым, за что ему — глубокая признательность. — Я.К.). Рассказывали про лихие стычки Ивана с земским начальником Есиковым и про то, что, уехав в столицу, он «взял там в жены генеральскую дочь».

Не было никакой генеральской дочери! Стычки с земским начальником, может быть, и бывали, но подтвердить их документами нет возможности. Дело не в этом: характерна сама легенда!

Иван Михайлович будет еще посещать Поздняково, но нам с вами, дорогой читатель, последовать за ним не представится веского предлога. Повествование торопит! Поднимемся в последний разок по муромской дороге на холм, с которого видны село, поля, Ока.

Прощай, Поздняково!

Глава 23

Поезд мчится. Черный город и темные пятна в истории. Аробщики. Капиталисты. Таблицы. Нобели. «Нефтепровод — это бедствие». Абиогенная теория Д.И. Менделеева. Русские смазочные масла. Губкин о положении геолога.

Нетерпение превозмогает грусть разлуки, и у легконогой молодости некрепки прощальные объятия. Нет, не прав был Иван Михайлович, истолковав (в автобиографических заметках) сожаление родителей тем только, что он-де из Питера помогать не сможет. В одном ли меркантильном интересе причина? Наверняка ведь сам-то спал не шелохнувшись последнюю ночку (хотя, между прочим, число накрепко запомнил, на всю жизнь: шестое августа), но уснула ли мать, прилегла ли бабушка? В сотый раз, поди, перебирали вещички, штопаные носки, рубашку, платочки, укладывали в котомку, которую, сев в вагон, беспечно закинет он на верхнюю полку, а сам развалится — руки за голову, глаза к окошку, где шмыгают разорванные клочья пара и царапает стекло угольная пыльца.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});