Егор Лигачев - Предостережение

И его утвердили.

После Конарева докладывали два-три начальника дорог: один — о том, как в сложных условиях сумели организовать работу, с другого строго спрашивали за неполадки. И затем шли вопросы с мест. Некоторые из них решались сразу, как говорится, не отходя от микрофона по другим давались поручения с жесточайшим контролем. Далее выступал Алиев, а я кратко завершал совещание, подводил его итоги. Причем скажу сразу: никакой подмены центральных ведомств и хозяйственных органов на местах не было. Речь шла о координации действий в экстремальных условиях.

Эту же линию я проводил и во время командировок: в ту зиму был в Новосибирске, Барнауле, Бийске, Куйбышеве, Тольятти. В холодные «точки» выезжали и другие секретари ЦК.

В общем, подводя итог той труднейшей зимы, могу сказать, что мы коллективно справились с предкатастрофической ситуацией. И более того, извлекли из нее уроки: взялись за строительство новых подъездных путей, пунктов обогрева вагонов, за производство снегоочистителей — поразительно, до той поры промышленность ежегодно выпускала лишь по нескольку штук этих необходимейших в условиях огромной страны механизмов. И, может быть, самое главное — та дружная, «надведомственная» работа в тяжелейшей обстановке сплотила людей, вдохнула в них уверенность: не случайно все хозяйственные потери зимы были с лихвой наверстаны в том же 1985 году!

И сегодня, вспоминая эту бурную эпопею, я с горечью думаю о том, как непростительно беспечно обошлись с небывало обильным урожаем 1990 года. Осенью-90 на полях тоже сложились трудные погодные условия. Но ведь было за что драться! А как поступили на деле?.. Вместо того чтобы напрячь все силы и быть стране с большим хлебом, политики всех рангов продолжали азартную борьбу за власть, город отвернулся от деревни.

Горько и обидно! Убежден, обстановка требовала на два-три месяца ввести мораторий на митинги и политические баталии. Необходимо было напрячь все силы страны.

Но, увы, осенью 1990 года судьбы страны оказались в руках кабинетных политиков, кабинетных теоретиков, оторванных от реальной жизни, не знающих и не любящих эту жизнь, которая постоянно нарушает их умозрительные построения. Но на определенном этапе перестройки именно они взяли верх — я буквально не узнавал того Горбачева, с которым суровой критической зимой 1984 — 1985 годов мы твердо вели дело и был достигнут результат.

Всем памятно, что в уборочную страду Моссовет устраивал политические манифестации, вместо того чтобы поднять людей на уборку богатого урожая, в котором так были заинтересованы москвичи. Ленсовет с безмятежным спокойствием взирал на гибнущие овощи, отмахиваясь от крестьянских призывов о помощи. А потом, зимой, когда в Ленинграде ввели карточные нормы, А.А.Собчак по телевидению принялся критиковать своих депутатов, тех, кто безответственно советовал отказать селу в помощи при уборке урожая… Сколько развелось сейчас таких политиков, которые озабочены вовсе не сутью дела, а лишь тем, как бы половчее отвести от себя вину, свалив ее на других! Почему из-за них должны терпеть лишения массы людей?

Я немало занимался аграрными делами, особенно в Сибири, да и в центре, хорошо знаю, насколько это сложное, взаимоувязанное дело, не всегда все получалось, тем более когда вмешивалась погода, а такое — увы! — бывает, крестьянин как никто другой зависим от капризов неба. Но я твердо знаю, что в пиковых сельскохозяйственных кампаниях, а уборка 1990 года была именно таковой, все решают организация дела, координация действий. Время до предела спрессовано, а объемы работ гигантские. Между тем так называемые демократы буквально отшатнулись на местах от реального уборочного дела, подняв спекулятивный шум по поводу того, что колхозы не в состоянии сами справиться с уборкой, и это, мол, новое доказательство их бесполезности. И стали ждать. Хотя известно, что в западных странах при плохих погодных условиях армия помогает фермерам. Воистину день год кормит, но не упусти этот день. Плачевным итогом всех этих политических спекуляций стал у нас поистине поразительный факт: в год небывалого урожая страна вынуждена была сделать гигантские продовольственные закупки за рубежом.

Аграрная неудача 1990 года негативно сказалась и на ходе политических процессов, резко обострив социально-экономические противоречия, продовольственную проблему.

Снова экономика оказалась принесенной в жертву политике, вдобавок политике сиюминутной. Как гласит старая pycская пословица, за деревьями леса не разглядели: за частоколом личных политических амбиций потерялась главная цель — народное благо.

И еще хочу сказать вот о чем. Осенью 1990 года, когда на полях созрел очень большой урожай, была утеряна, упущена, как говорится, богом ниспосланная возможность патриотически сплотить народ в общем, поистине всенародном деле. Все социальные силы были заинтересованы в том, чтобы сполна взять урожай, именно борьба за урожай могла бы стать объединяющим фактором, а ее успех помог бы переломить пессимистические общественные настроения, вдохнуть в людей новую веру. Но нет, этот самой природой предоставленный шанс был потерян — великий урожай проболтали, проговорили в бесплодных политических дискуссиях.

В ту памятную зиму 1984—1985 годов, когда над страной тоже реально нависла опасность кризиса, катастрофы, партийное и государственное руководство действовало совершенно иначе: собранно, четко. Мы понимали, что такой стиль важен не только для решения конкретных предкризисных проблем, но и для того, чтобы вдохнуть уверенность в людей. Ведь на местах самое страшное в трудных ситуациях — это потерять веру в организующую роль центра. Во всех странах при критических ситуациях взоры людей обращаются к центральной власти. Именно она обязана брать на себя ответственность за трудные решения. Если в критической обстановке центр принимает размытые решения, проявляет непоследовательность,

— это чревато серьезными гражданскими конфликтами. Таков, повторяю, общий принцип устойчивой жизнедеятельности любого государства в критических условиях. Чтобы ввергнуть страну в анархию, нужно прежде всего развалить центр — это общеизвестно и многократно подтверждено историей.

Но хочу особо обратить внимание на ту обстановку, в которой мы работали зимой 1984—1985 годов. Собранность действий руководства, разумеется, распространялась не на весь высший эшелон власти, который в то время в значительной степени состоял из малодееспособных лидеров.

Видимо, больной Черненко понимал это. После нашего телефонного разговора, а возможно, и каких-то других обстоятельств он стал с доверием относиться к Михаилу Сергеевичу и, вероятно, сделал свой окончательный выбор. Именно этот выбор и продиктовал нашу встречу в больнице, которая в те дни, в той обстановке имела большое значение.