Раиса Кузнецова - Унесенные за горизонт

Это, Кисочка, теоретический взгляд на предмет, а вот иллюстрация!

Давай откроем былого альбом,Полистаем страницы холодными пальцами.Откроем! Теплым, пряным виномИ цветами весенней, прозрачной акации,Как дождем, обольет, как грозой, оглушитЭтот старый до боли альбом...

В ту ночь мороз играл на льдинах,Гудел смычок на струнах ветра.Трещали улицы. ЛавинойМороз упал на ноги в фетре.Мы мерзнем вместе. И дыханьеНа воротник ложится мелом.О! Теплота далеких спаленС бельем, как снег заиндевелым.

О! Теплота. О! Теплота!О! Хруст уюта в абажурах,Замерзших рук пожатий жар,Шепки в углах о поцелуяхИ чувств встревоженных пожар.

Пока ж мороз. Толпа. И стыд мечтаний,Смятенье двух локтей, желаний перезвон.И я хитрю: ― Давайте сядем в сани,Давайте будем мчать, чтоб вихрь со всех сторон!

Один мне черт, что мчать, что быть на месте,О, просто хочется тепла и искр в глазах,О, просто хочется малюсеньких известий,Любви и нежности под пледом на руках.И я целую вас в браслете мертвых зданий,В прикрытье стен, при бледном фонаре.Мы разрушаем целый гросс собраний

Законов о морали, о стыде...Ну, и плевать! На мир, на свод законов,На ночь, на ветер, вставший на дыбы,Я чту одних желаний перезвоныИ чувств встревоженных ликующей орды.Любимая! В морозы, в коридорах переулковС тобой брели мы, ежась и болтая,Мы целовались в тишине томяще гулкой,Мы пили поцелуй, как ландыш влагу в мае,Мы пили до конца, до капли, до терзанья,До взрыва тишины, до стона, до безумья...Нет! Нет! Не нам давать названьяВсей гамме чувств, таких смешных и юных...

Потом вокзал. И поезд у перрона.Земля стареет на зрачке часов.Взлетел свисток. И вот в шестом вагонеОтправился в Иркутск советский Цицерон!

Иногда он посмеивался над моими сетованиями в письмах о разнице в возрасте и над моей «опытностью»: «и вообще, ты очень молода душевно и поэтому, как безусый юноша хочет казаться пожившим мужем, так и тебе хочется казаться видавшей виды, познавшей жизнь и состаренной ею солидной дамой...».

«Моя милая Кисонька. К тому моменту, когда я должен получить от тебя письмо, я строю многоэтажное здание сообщений, мыслей, фактов, но когда сажусь отвечать, все это проваливается черт знает куда, и взамен всех этих умствований ― громадное, удушающее чувство наполняет меня. Но о чувствах трудно писать, особенно о своих. Это неблагодарная задача ― репортерствовать о своем же поражении. Потому что думать о другом больше, чем о себе, это значит действительно поразить самого себя. Но такое поражение радостно, особенно тогда, когда тот, кто поразил меня, так же поражен и мною. И я счастлив от многих строк твоего письма... Я не хочу больше писать о чувствах. Я хочу их сохранить в себе. Я не хочу освобождать себя от них, расплескивая их словами, даже на страницах письма, предназначенного тебе. Вообще, я потерял голову...»

Далее следовало описание, довольно ироничное, праздничного вечера в день Октября.

«Под вечер пошел трамвай ― народ таки висел на крышах. Приехали на Тверскую. Граждане, гражданки и гражданята ходят по улицам, поют, толкаются и смеются. Посреди Тверской, напротив Моссовета, статуя Свободы горит над черною толпой, как факел. Несколько тысяч ламп замерзшими лилиями повисли над ней. Такой иллюминации я еще не видел. В Москве в тот вечер горело столько ламп, что на сумму сгоревшего электричества можно было построить небольшой заводик. Небо было розовым. И луна была в небе, как глаз с бельмом. У всех приподнятое настроение, все друг с другом разговаривают. Я разговорился с одной недурненькой девушкой, оказавшейся комсомолкой (мне везет на недурненьких комсомолок). Мы пошли с ней в клуб коммунальщиков. На эстраде танцевали русскую, боярышни и боярчики пели душещипательные романсы и острили насчет бюрократов, фокстротов и ТЭЖЭ. Удивительно скудно наше эстрадное искусство! Моя комсомолка в восторге и радостно повизгивает. Говорю в унисон. Удивительно низка культура нашего массовика...»

Да здравствует аппендицит!

И я не выдержала, сдала первую сессию досрочно, попросила отца выслать мне билет, благо он железнодорожник, а в те времена членам семьи билет выдавался бесплатно, и в середине января двадцать девятого года отправилась в Москву Ехать предстояло целую неделю, на обратный путь требовалось столько же, так что для свидания с Аросей и родными оставалось всего три дня. Но меня это не смутило; мест уже не было и, чтобы попасть на поезд, пришлось доплатить за мягкость до Нижнеудинска. На большее денег не хватило, но я полагала, что в пути уж как-нибудь добуду место в жестком вагоне, на который имела право.

И вот с портфельчиком в руках (а в нем ― полбуханки хлеба, полотенце и мыло) я вошла в шикарный вагон и расположилась со всеми причитающимися удобствами. Проводник с щербатой улыбкой, узнав, что шиковать я буду только пятьсот километров, удивился. Объяснила ситуацию.

― Так ты студентка! ― обрадовался он и тут же принес горячий чай в тяжелом подстаканнике. ― Значит, так. Местечко в жестком я тебе подыщу, не сомневайся, но и ты выручай!

― Он снял фуражку и положил ее на столик. ― Надо бы нам, понимаешь, организовать в вагонах чтение лекций, чтоб, понимаешь, культурный досуг. А еще, ― со вздохом продолжил он, ― стенгазета нужна ― позарез! ― и провел ладонью у горла, задев острый кадык.

Эта затея доставила мне немало хлопот, но результаты того стоили. Сначала я сагитировала капитана, возвращавшегося с Дальнего Востока, потом военного, сражавшегося с гоминдановцами за КВЖД, ― их рассказы вызвали особенно большой интерес. С большим вниманием люди слушали и лекции врачей о профилактике болезней, о санитарии и гигиене. Весть быстро распространилась по всему поезду; из вагонов, которые мы не успели еще охватить, приходили «ходатаи» и просили не забыть и о них. Содержание лекций и бесед я изложила в кратких статьях, собрала отзывы слушателей и выпустила газету ― пишущую машинку предоставил возвращавшийся с гастролей иллюзионист Кио. Его, кстати, мы тоже уговорили продемонстрировать в вагонах свое мастерство, и он не отказал нам, хотя был очень утомлен.

Проводник, как и обещал, устроил меня в жестком вагоне, населенном, главным образом, молоденькими солдатами, возвращавшимися домой после сражений на КВЖД. Я бы изрядно наголодалась со своей половинкой серого хлеба (на станциях колбаса и вобла продавались только солдатам), если бы не соседи, угощавшие наперебой, ― так, на чужом коште, темным морозным утром я прибыла в Москву, всего на день опоздав на Аросино двадцатилетие.