Елена Дулова - Бородин

Ходи да наслаждайся. Только не знаешь, куда ногу поставить. Сплошь святые камки. Справа жил Гете, слева — Шиллер, тут один философ, там — другой; подальше пойдешь — опять разные великие жили. Ну, приободришься, попривыкнешь… ничего — и ты живешь! В Петербурге мы с Мишкой проживали как и положено вполне уже самостоятельным мужчинам. А тут повисли на «папеньке-профессоре». Смех, да и только. Вот что чужая сторона делает. Ну а уж Александр Порфирьевич печется об нас и впрямь как о маленьких. Хлопочет не только о наших диссертациях. Хлопочет о самом насущном. Нашел квартиру. Потом ходили вместе по лавкам, накупили всякой всячины: керосиновую кухню, чайник, чашки, сахару, лампу и еще кучу мелочей. Раздобыл нам где-то хорошего чаю, чтобы за пивом не забывали российского обычая. Будет у нас и пианино напрокат, чтобы отрешаться иногда от земных забот. За всеми хлопотами наш профессор насилу вырвался в Веймар. Да сдается мне, что он еще и тянул — робел немного. Ведь не на прогулку, на свидание к самому Францу Листу собирался. А чего робеть? Ну, конечно, Лист — патриарх, великий «мейстер» и так далее. Только и наш Бородин не лыком шит.

Поразительное совпадение! За два дня до нашего знакомства я играл его Первую симфонию на вечере у великого герцога. Все были в восторге. И едва мне подали карточку — «профессор Бородин», — как я уже летел с громким криком в прихожую. Ах, эта моя неистребимая экспансивность! Вместо добропорядочного приветствия выкрикнуть незнакомому человеку:

— Вы сочинили прекрасную симфонию!

О, Бородин совершенно понял мое состояние. Очаровательная, мягкая улыбка в ответ:

— Это была моя первая большая вещь, там масса недостатков…

Наконец-то, наконец-то я вижу этого русского волшебника! Мы смеемся и продолжаем рассуждать о тонкостях его симфонии. Но тут я спохватился:

— Добро пожаловать. Лучше беседовать в гостиной, и притом сидя на удобном диване, не так ли?

И мы болтаем без умолку, мешая французскую речь с немецкой. Мне многое хочется услышать от него и о Балакиреве, и о Корсакове, обо всех этих «новых русских». Мы здесь только еще начинаем их узнавать. Они еще околдуют, изумят, победят Европу. Я знаю, что говорю. Я достаточно стар. Я слышал слишком много музыки на своем веку.

Бородин… Какая великолепная скромность при огромном таланте. Спрашиваю:

— Судя по Вашей визитной карточке, Вы — ученый; химия — прежде всего. Так где же Вы так изумительно постигли законы музыкальные? Ведь не в Германии же?

— Нет, маэстро, я не учился ни в Германии, ни в консерватории нашей. Но тем не менее учился всюду и везде. Я жил музыкой. Впрочем, вот Вам мое обычное извинение и оправдание: я всего лишь дилетант, «воскресный композитор».

— А! Превосходная шутка. Я бы сказал — афоризм. Ведь воскресенье — это всегда праздник, всегда торжество. Торжествуйте, торжествуйте, мой дорогой Бородин! У Вас на то все права.

За несколько наших свиданий он очаровал всех вокруг. Моих друзей, учениц, музыкантов и самого великого герцога. Все мы без конца играли. Упивались его новыми сочинениями. Теперь я сто, тысячу раз повторю: Бородин — композитор-великан. И в его мощи бездна обаяния и самобытности. Говорят, что нет ничего нового под луной. А то, что я нахожу повсюду в его музыке, — ново, совершенно ново! Он хочет каких-то моих замечаний, наставлений. Но я отвечаю ему решительно: — Боже Вас сохрани слушать чужих советов! Поверьте — Вы на настоящей дороге. У Вас слишком много художественного чутья, не бойтесь быть оригинальным. Поверьте, если бы великие мастера прислушивались к чужим советам, не было бы у нас ни Бетховенов, ни Моцартов.

При расставании Лист высказал горячее желание как можно скорее получить партитуры симфоний Бородина. На память о веймарских встречах подарил свой нотный автограф и портрет с надписью: «Господину Александру Бородину в знак сердечного уважения и искренней преданности. Ф. Лист, июль 1877».

Ну вот, наконец-то я отправился восвояси. Дела у «птенцов» совсем устроились. И Александрушка, и Миша изо всех сил пишут свои диссертации. О защите со всеми переговорено.

Поезд уносит меня теперь по Рейнской дороге все дальше и дальше… Жаль расставаться с моим «веймарским волшебником». А что я им совершенно околдован, в том и сомневаться нечего. До сих пор не могу в себя прийти. Подумать только — беседовать с самим Листом, слышать самого Листа, да еще у него дома. Иметь нахальство играть с самим Листом! Я сопротивлялся, не хотел, не смел, отказывался изо всех сил, но ведь сам усадил рядом да еще комплиментов наговорил. Гений. Великан. А со своей молодежью носится, точно любящий папаша или добрый дедушка. И вечно они его тормошат, в доме музыка, гомон, смех, споры. Ученики чуть ли не со всего света. Для него все одинаковы. Всем готов помочь. И нравственно, и материально. Любуется ими, говорит: «Какой это отличный народ, посмотрите, сколько здесь жизни!»

А сам в такую минуту необыкновенно хорош. Так и рвешься ответить: «Если это жизнь, то это Вы, Вы, дорогой маэстро, ее творец».

Да, при эдаком огромном уме и едком юморе сколько теплоты, нежности, добродушия… Сердце мое переполнено, а между тем трепещет и замирает в предвкушении новых волнений. Я еду в Гейдельберг. В мою обетованную землю, в мой земной рай.

Вот замелькали за окном те же горки, те же дорожки. Будто нет этого груза, этих семнадцати лет за спиной. Вот и садик, тот самый. А там? Кажется, любимая Катина скамейка?! Что это со мной? Слезы? Нет, нет, это так, уголек, соринка… слишком далеко высунулся в окошко.

Гейдельберг! Снова Гейдельберг! Куда меня отвезти? Да, конечно, туда же, прямо в «Бадишер хоф».

Тот же стул, «мой» стул в обеденной зале. Господи, я словно в чаду. На каждой улочке, за каждым поворотом — воспоминания, самые светлые и сладостные. Катя… Катя… Никогда еще мы не были так далеко друг от друга. Никогда еще не были так близки.

Я, словно мальчишка, бегаю по всем нашим «святым местам», иду в горы. Вольфсбрунн. Фонтан с волчьими мордочками на том же месте. Все так же падают струи, непрерывно падают семнадцать лет… Сижу неподвижно. Смотрю. Какая смесь счастья и горечи! Куда же утекло наше время? Сколько пережито и прожито… А Вольфсбрунн все тот же, как в день нашего решительного объяснения, в день полного счастья. Все, все повторяется, точно вернулась молодость. Какой-то сон наяву. Ущипнуть себя, протереть глаза, дотронуться до этих камней, стен, деревьев…

Если бы Катеринка была сейчас рядом. Увы! Впрочем, может, так лучше? Есть тут одно большое огорчение: в нашем любимом садике цветы поэзии и любви уступили место огурцам и капусте, насаженным рачительной рукой новой хозяйки.