Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла
Он возведён…
Он осаждён,
гимны страха и ослепления
подпирают дрожащий свод.
Рухнул, взмахнув просветлённым взглядом.
Движения, формы и звуки
вмерзают в развалины.
Но как уцелели свечи,
на заиндевевшей стене?
Дрожат в руке ветра,
обжигают воскреснувшие наваждением зеницы…
Незачем охру растирать
закатом для рассвета.
Густых мазков водоворотом
солнце, над левым полушарием груди,
запеклось омутом одиноко глубоким.
Не хватило на большее красок,
у красной крови только чёрная тень…
Но чем нарисованы эти всепонимающие очи?
Неужели угольками наших глаз?
1980
* * *
Это первозданней первоцвета,
тише песни, что тебе не спета,
иноземнее, чем слово «окоём»,
на три года отдано внаём
бывшему хозяину сонета
(и навряд ли милость). Счастье это
так сродни тому, что мы вдвоём.
Это ненависть к стихам, что мы придём,
как и к рифме, что переодета
в юношу в очках из-под берета, —
помнишь, славой чьей-то упоён…
И теперь российский окоём —
ёмкость ока, слова водоём,
то, что любим, то, что проклянём
(бог не выдаст – сами выдаём),
то, что первозданней первоцвета,
это – всё тебе, тобой, – твоё.
2 сентября 1983
* * *
За голый взгляд, за табака понюшку,
За два мазка, за песенный куплет
Я отдаю любимую игрушку,
Последнее пристанище – сонет.
Большим и указательным перстами
Сжимаю горло или стопку книг.
И лошадиными ноздрями
Вдыхаю время, выдыхаю стих.
Из незавершённого цикла «Художники»
Мацуо Басё
Хокку катятся каплями краски.
Мысли падают каплями крови.
Пренебрегая цветами райскими,
Ветер сливает их в адски новый.
Пожар
Таинств заморских истёрлась резьба.
Крикнул повешенный бард у столба
позора.
И восхвалил пресвятейшего папу.
Медленно падала роза на лапу
Азора.
В пляску пустился карла малявка,
Только сгорела книжная лавка.
* * *
Мы разорваны по строкам,
милый мой, какому сну
мы обязаны уроком,
я и вспомнить не рискну.
На краю гранитной чаши
мы – не слёзки, не вода —
опустились души наши
в глубину на никогда.
Вот и всё. Оно наступит
скоро-скоро на куски.
С белой чушкой в тёмной ступе
снова будем «так близки»…
24 декабря 1981
* * *
Гульбище птичье в кумирне языческой лета
угомонилось, доверясь дождям и ветрам,
как паутина, запутавшимся среди веток,
лес превратившим в старинный, запущенный храм.
И над деревьями, будто бы над колоннадой,
ветер то плыл, как давно отзвучавший хорал,
то, наводя свой последний безумный порядок,
лишнее золото с купола леса сдирал.
Много конкретней дождя и реальнее ветра,
дым от осенних костров, как дымок от кадил,
сладко укутал весь лес, и, казалось, навечно
ладана запах в лесу опустевшем застыл.
* * *
Когда картонною листвой,
как карнавальными щитами,
деревья в пляске круговой
стучат и шёпотом считают
круги, спешу глаза закрыть,
чтоб не мешали мне заметить
в листве запутанную нить,
что могут видеть только дети
среди изломанных фигур
ветвей, как будто вспоминая
почти забытую игру.
И мнится мне игра иная,
не та, в которую готов,
прочтя конец, играть дитятя, —
извечная игра цветов
в деревья. И, сквозь листья глядя
на их желанье побеждать,
дитя узнает лишь забаву.
Но есть старинная вражда
деревьев и цветов. Управу
на злых гигантов не найдёт
цветок, давно не пивший света,
когда деревья копят мёд
лучей в неровных сотах веток.
Когда в гордыне всей листвой
деревья солнце обнимают,
цветы дублируют ночной
небесный свод. Вражда немая,
как детский лепет лепестков,
как пантомима древних веток.
Вражда, в которой враг готов
стать другом. Лишь при лунном свете
цветок для жителей ночных
вдруг станет деревом зелёным,
бог-юноша, читая стих,
возлюбленной подаст с поклоном
букет деревьев. У цветов
учась и пластике, и песне,
в которой много меньше слов,
чем снов, самих цветов чудесней.
И в этой песне свод ночной
меж двух дерев цезура. Ночью
всё многозвездье над луной,
как запятая с многоточьем.
* * *
В красивость кукол дотемна
играть доступно,
отдать лакею стремена,
уснуть под утро.
Стихами плакали юнцы
и истекали.
Без дела маялись гонцы,
давясь стихами.
И музыкант уже убит
рапирой ноты,
и шут в объятьях аонид
твердит остроты,
и здесь никто уже не ждёт
прозрачной яви,
а по путям лесным идёт
дьявол.
Елена Мордовина. В республике Святого Сада
© Елена Мордовина, 2023
Как поэт Артур Волошин сформировался в эпоху расцвета движения хиппи в Советском Союзе. Несмотря на то что центрами притяжения для советских «детей цветов» были Питер, Москва, Каунас, Рига и Таллин, своеобразной Меккой, «точкой сборки» этого неформального движения, по утверждению культового представителя андеграунда Алика Олисевича, был всё-таки Львов.
Монастырские крепости XV века, величественные костёлы, узкие таинственные улицы и вымощенные булыжником площади – сам город помогал юному поэту овладевать метрикой и ритмикой, находить образы для своих стихов. Купола и колоннады в текстах Артура Волошина, «старый ангел», «ограда сада», за которой «живёт Люсьен де Рюбампре» – привет, Париж! – всё это обусловлено внутренней «размерностью» Львова, его пространства – в том смысле, который вкладывал в это понятие великий Умберто Эко. В одном из интервью Эко рассказывал, как, сочиняя роман, просчитывал размерность диалогов, ориентируясь на длину галерей собора, тем самым позволяя собору структурировать текст. Так же и ритм города создаёт и структурирует поэзию и прозу.
Здесь, в атмосфере старинного Львова, «завязываются напряжения, сгущаются эскизы форм» – так характеризовал процесс творчества один из персонажей другого всемирно известного автора, Бруно Шульца. Он определял способность улавливать эскизы этих форм как свойство демиургов. Надо быть демиургом, чтобы это поймать, уловить, предощутить.
и мне смотреть, держась за дождевые прутья, —
куда? – на них, на ангела?..
Близость Запада – собственно, уже Запад, – внутренняя раскованность, достаточно высокая по сравнению с другими регионами СССР степень свободы, польское радио и пресса, рок-музыка, байкеры, колесившие на Валдай и в Прибалтику, хиппи, как босые кармелиты когда-то, собиравшиеся у стен католического монастыря, – всё это создавало особую романтическую, неподдельно живую атмосферу.
Воспитанный этим древним городом поэт даже в природе видит продуманную невидимым архитектором структуру мироустройства.
И над деревьями, будто бы над колоннадой,
ветер то плыл, как давно отзвучавший хорал,
то, наводя свой последний безумный порядок,
лишнее золото с купола леса сдирал.
Львовская поэтическая школа сформировалась именно здесь, в «республике Святого Сада»[62], провозглашённой одним из культовых персонажей
