Владимир Логинов - Тени Сталина

— У вас очень интересная творческая жизнь!

— Да, я довольна своей творческой судьбой. У меня много дипломов, даже всесоюзный диплом первой степени, несколько медалей ВДНХ за участие в выставках. Именные часы, значки: «Отличник печати» и «Победитель соц. соревнования» и множество почетных грамот. А первый всесоюзный диплом первой степени я получила за художественное редактирование совместного советско-американского издания «Освоение космического пространства». Их вышло несколько томов у нас и в США. А когда в девяносто пятом году мне исполнилось шестьдесят, в издательство пришла разнарядка на сокращение штатов — я вызвалась добровольно уйти на пенсию. И самое интересное — меня и не собирались сокращать, потому что я была на очень хорошем счету. Но я настояла на своем, ведь к этому времени по болезни оформляла инвалидность. Тяжелое осложнение после гриппа получила, который на ногах перенесла. Ибо по натуре я была в отца — трудоголик. С температурой на работу ходила, все боялась, что без меня все станет. И такие страшные боли в ногах начались, что я даже кричала и только на седалгине неделю жила. И с тех пор у меня коксартроз. Врачи говорят, что у нас его не лечат, а только в Америке. Мол, если есть возможность, езжайте туда. А откуда у меня эта возможность? Вот и приходится себя поддерживать то уколами, массажами, то таблетками. А пенсия маленькая — всего триста пятьдесят тысяч, и я вынуждена до сих пор подрабатывать как художник-график. В настоящее время оформляю известную серию «Литературные памятники»… Хорошо еще, что я люблю свою работу.

— А как у вас личная жизнь сложилась?

— Очень тяжело. Ввиду того что отец был арестован и сидел, от меня отказывались молодые люди, когда узнавали об этом. А в издательстве даже побаивались. Замуж я поздно вышла и была счастлива всего семь лет, пока был жив мой ненаглядный Павел Евгеньевич. Сейчас я совсем одна, детей у меня нет.

— А как вы в этой квартирке оказались?

— Я уже рассказывала, что, когда отец вернулся, у нас на улице Горького оставалось по комнате в пятикомнатной квартире. После смерти отца там вообще стало невозможно жить — въехали еще другие люди и вели себя безобразно. Мы долго менялись, около семи лет, и наконец отдали ту площадь за эту квартирку.

— Расскажите, пожалуйста, о последних днях жизни отца.

— Мы же с мамой до последнего часа не знали, что у него рак. Ведь он всегда кашлял, сколько я его помню. А когда вернулся из ссылки, профессор Егоров его трижды укладывал в больницу, чтобы подлечить. И вот в последний раз, когда он там лежал, он заболел воспалением легких. И на фоне пневмонии у него снова усилилась эмфизема. Его стали колоть, но уже начался абсцесс. А ведь последние два года до смерти он даже на улицу зимой не выходил — страшно задыхался. Спазмы легких: довил ртом воздух и не мог продохнуть. А тут и отказ в КПК и смерть Бакулева — все одно к одному. Он стал кашлять еще тяжелее, и ему становилось все хуже и хуже. За два-три месяца до смерти у него вообще пропал аппетит, он почти ничего не ел и стал очень быстро худеть. И вот восемнадцатого июня в восьмом часу утра он разбудил маму и попросил вызвать «скорую помощь». И пока она целый час к нам ехала, у него пошла горлом кровь, а потом такие коричневые сгустки — куски легких. Он упал и умер. И вот уже тридцать лет, как его нет. Пока у мамы ноги не отказали, она постоянно на его могилу ходила…

— А где он похоронен?

— В Донском монастыре, где крематорий. Там в стене были захоронены урны маминых родителей. И вот когда отец вернулся из ссылки, родители, предвидя свой конец, купили гранитную стелу неправильной формы, установили ее там же, на территории монастыря, и перенесли туда прах бабушки и дедушки. Цветник сделали, фотографии, надписи и еще место оставили. И когда отец умер, его прах там тоже захоронили и надпись выбили, а когда мама скончалась, я сама ее урну там захоронила. Выбрала ее самую лучшую фотографию, ведь она очень красивая была, и рядом с папиной поместила. А себе место я рядом с бабушкой оставила и племяннице наказала, как все сделать…

— А как мама умирала и что говорила?

— Вы знаете, ведь она такая поджарая, суховатая была. В восемьдесят шесть лет сама по магазинам ходила, сама себя обслуживала. И память у нее была лучше моей — никакого склероза. На улице ее сбила машина, и у нее оказалась сломана шейка бедра. В таком-то возрасте. Но она была сильной воли человеком и через полтора месяца уже ходила на костылях. Я ее привезла домой. Но неожиданно у нее нарушилось кровообращение, и ее руки и ноги стали сильно отекать. А потом какие-то галлюцинации начались. И когда ей стало совсем плохо, я перевезла ее в больницу, где она умерла у меня на руках. Придя в сознание на мгновение перед концом, она сказала всего одну фразу: «Какой кошмар…» И все.

От Надежды Николаевны я уезжал с полным «дипломатом» фотографий ее отца, мамы, Сталина, членов его семьи. Сел в машину, завел двигатель, но потом повернул замок зажигания и заглушил мотор. «Какой кошмар!» Слова ее матери, сказанные перед смертью, можно было поставить эпиграфом к огромным кирпичам псевдосочинений о Сталине, расставленным на полках книжных магазинов. Ведь в этом беззастенчивом и наглом глумлении над своей историей нет ни слова жизни и ни слова правды. Самолюбование бездарных и тщеславных графоманов, генетически обделенных нравственным сознанием! Нет внутри их Царствия Божия, потому и пинают мертвых и беззащитных. Да пропади они пропадом! И именно тогда я окончательно утвердился в мысли, что во что бы то ни стало надо сделать нормальную, человеческую, а не дьявольскую книжку о Сталине и Власике.

Часть вторая. ЖИВЫЕ СТРАНИЦЫ

Н. С. Власик, генерал-лейтенант

МОЯ БИОГРАФИЯ

Я родился в 1896 г. в Белоруссии, в деревне Бобыничи, в бедной крестьянской семье.

Родители умерли рано, мать я не помню совсем, отец умер, когда мне было 3 года.

Старшим в семье был брат, которому было 13–14 лет. Кроме брата у меня было еще три сестры, все старше меня. Я был самым младшим.

Жить было очень трудно, земля была плохая, и было ее очень мало, и к тому же в семье не было ни одного взрослого работника. Помогали нам родственники. Тринадцати лет я ушел из дома на заработки, сперва рабочим на строительство, затем на бумажной фабрике. В 1915 г. я был призван на военную службу. За выполнение боевого задания я был награжден Георгиевским крестом I степени. В 1916 г. я был ранен и направлен в госпиталь. После выздоровления вернулся в свой 25-й запасной полк в Москве в чине унтер-офицера и был назначен командиром взвода.