Татьяна Бирюкова - Москвичи и москвички. Истории старого города

Когда митрополит Филарет узнал об опасной болезни Гоголя, его упорном и жестком посте, то прослезился и с горечью сказал, что на Гоголя надо было действовать через убеждение того, что его спасение не в посте, а в послушании. После этого он ежедневно призывал к себе окружавших больного священников и подробно их расспрашивал. Он говорил нм, чтобы те просили Гоголя беспрекословно исполнять врачебные назначения «во всей полноте».

С приходившим священником Гоголь иногда немного ел саго, чернослив. Друзья не могли повлиять на состояние больного. Не было лекарства, которое он смог бы принять и измениться к лучшему.

В воскресенье приходский священник убедил больного выпить ложку клещевинного масла. В тот же день Гоголь согласился было употребить еще одно медицинское пособие — «elysma», но это осталось лишь на словах. Он уже не слушал врачей и не ел, просил только для питья красного вина.

На второй неделе поста он лег в постель в халате и сапогах. До того спал в кресле, так как считал, что умрет непременно в постели.

Приезжали разные врачи, но Гоголь в полном сознании отвергал лечение. Врач Клименков решился на резкое обращение с ним. Потому он стал кричать, но Гоголь сказал умоляюще и спокойно: «Оставьте меня». Клименков советовал кровопускание, лед, завертывание в мокрые холодные простыни, но все это отложили до консилиума. Врачи лишь при перевертывании больного вложили ему suppositorium из мыла, но это не обошлось без крика и стона.

На следующий день на консилиум собрались доктора: Овер, Евениус, Клименков, Сокологорский и Тарасенков. Иноземцев хворал.

Овер предположил meningitis и предложил врачам решить вопрос: оставить ли больного погибать так, без пособия к выздоровлению, или поступать с ним как с человеком, не владеющим собой, и не допускать его до «самоумерщвления». Евениус ответил: «Да, надобно его кормить насильно. Посадить в ванну и крикнуть — ешь!»

Когда Гоголю давили на живот, тот был так мягок и пуст, что легко прощупывались позвонки. Больной стонал и просил оставить его в покое. Овер поручил Кли-менкову поставить две пиявки к носу, сделать холодное обливание головы в теплой ванне. Врач Ворвинский сомневался, сможет ли Гоголь по слабости вынести пиявки. Однако Клименков, когда все разъехались, сделал больному ванну по назначению Овера, поставил восемь пиявок к ноздрям, а на голову примочку. Потом ему еще ставили горчичники на конечности, мушку на затылок, лед на голову, внутрь влили отвар алтейного корня с лавровишневой водой. С Гоголем обращались, как с сумасшедшим.

Когда врачи уехали, Тарасенков наблюдал, как резко у больного упал пульс, как затруднилось дыхание. Вечером Гоголь стал забываться, терять память, иногда просил пить. Один раз даже сказал: «Давай бочонок!» Когда ему подали прежнюю рюмку с бульоном, он уже не мог сам приподнять голову и держать рюмку. Поздно к ночи он вдруг громко закричал: «Лестницу, поскорее давай лестницу!» Казалось, что он хотел встать. Гоголя подняли с постели и посадили на кресло. Он был такой слабый, что шеей не мог держать голову (она падала, как у новорожденного ребенка). Глаза были закрыты. Потом он потерял сознание, его уложили.

В 12-м часу ночи у писателя стали холодеть ноги. К Гоголю опять приехал Клименков. Он давал больному каломель, обкладывал все тело горячим хлебом. К 8 часам утра 21 февраля дыхание у Гоголя совсем прекратилось… Лицо умершего выражало спокойствие, ясную мысль, но никак не страдание.

Врачи, по объективным показателям, без анализа состояния души больного, называли его заболевание: typhus, gastro-enteritis, meningitis, mania religiosa…

Болезнь Николая Васильевича, наверное, была исключением из ряда других известных.

Уста исполнит смеха

В Гоголевском комитете, образованном в 1890 году к празднованию столетия рождения писателя, в начале июня 1906 года было решено заказать статую Н. В. Гоголя. Постановили ассигновать на это 70 тысяч рублей…

Известно, с какой радостью, с каким всенародным подъемом 26 апреля 1909 года в Москве у Арбатской площади, в конце Пречистенского бульвара, открывали этот памятник работы скульптора Николая Андреевича Андреева.

А к столетию со дня кончины великого мастера слова в городе поставили вторую статую — работы Николая Васильевича Томского, в виде крепкой свечки. Для установки памятника ваятеля Николая Васильевича в память великого писателя Николая Васильевича первую скульптуру Н. А. Андреева переместили. Приблизительно на 100 метров в сторону — в глубину двора на Никитском бульваре — к дому, где Н. В. Гоголь проживал и где его застала смерть.

Интересно, что до тех двух торжественных монументов наш город уже имел два памятника автору незабываемой поэмы «Мертвые души». Они пользовались достаточной известностью, хотя были надмогильные: оба находились на кладбище Даниловского монастыря. Скромные и очень простые.

Первый представлял из себя высокую плиту из черного мрамора, сделанную в форме гробницы. На плите монументалистами были размещены следующие надписи.

Сверху, на горизонтальной поверхности: «Здесь погребено тело Н. В. Гоголя, род. 19 марта 1809 года, сконч. 21 февраля 1852 г.».

Спереди, на вертикальной глади: «Горьким словом моим посмеюся.

Слева — две: «Муж разумивый престол чувствия и «Правда возвышает язык.

Справа: «Истинным же уста исполнит смеха, уст не же их исповедания.

С западной стороны захоронения стоял другой памятник в виде брошенной гранитной глыбы, на которую был водружен высокий крест из толстых спаянных медных пластинок.

На глыбе была аккуратно выбита надпись: «Ей, гряди, Господи, Иисусе.

Что еще мог увидеть почитатель таланта Гоголя, подошедший поближе к этому медному кресту на Даниловском некрополе?

Предполагалось, что начертанных профессионалами слов на этих памятниках вполне достаточно для размышлений о писателе. Но нет! На кресте со всех сторон находились бесчисленные кривые буквы, нацарапанные разными обывателями. Слова из этих букв свидетельствовали о том, что Гоголь не был забыт, что к его могиле «народная тропа» никак не заросла.

Самовольные надписи на кресте состояли, в большей своей части, из имен, фамилий, прошедших календарных дат. Были и наименования сословий, к которым принадлежали любители чтения гоголевской прозы. Встречались (судя по отметкам) студенты, сельские учителя, рядовые, вольноопределяющиеся, многие другие — всех не перечислить. Удивительно: даже учителя словесности. Один писавший сообщил, что он из Полтавской губернии. Видимо, хотел отметить в веках, что Гоголь — его земляк, с родственниками которого он вполне мог за деревенской околицей запросто поболтать. Здесь были короткие стихотворения и изречения, какие-то простые характеристики этих маленьких писак.