Григорий Речкалов - В небе Молдавии

Я еще немного посидел, разглядывая цветок, его нежные улыбающиеся лепестки, потом встал и быстро зашагал через выгон к хутору. Над улочкой кружились тополиные пушинки, пахло кизяком, парным молоком. У плетней переговаривались хозяйки, пощипывали траву гуси, рылись в земле наседки. На дороге висела туча пыли. В ней прыгал какой-то босоногий светловолосый мальчишка. При каждом прыжке рыжая пыль кругами растекалась по сторонам, липла на его рубашонку. Рядом, прихлопывая в ладоши, скакала такая же белоголовая девчонка, подражая озорнику. Я засмотрелся на них; в детстве мне тоже нравилось барахтаться в пыли, подбрасывать ее руками и подставлять "туче" голову. "Прыгайте, прыгайте, - мысленно сказал я им, - все равно мать отшлепает, но когда-нибудь, подобно мне, будете вспоминать это утро как самое большое в жизни счастье".

Внезапно из прилегающей улочки выскочила автомашина. Огромный пыльный шлейф тянулся за ней, заволакивая сады и хатки.

Мальчонка кинулся туда с радостным визгом. Я хотел было отойти в сторону, но тут увидел, как на ребенка с огромной скоростью мчится мощный бензозаправщик. Сзади раздался душераздирающий крик. Еще мгновение - и я бросился в непроницаемую стену, малыш был уже у самых колес. Машина обдала меня жаром и пылью и промчалась дальше. Я подхватил перепуганного насмерть мальчонку на руки. Сердце мое бешено колотилось, руки дрожали.

- Успокойся, дурачок, успокойся, - говорил я ему.

Но он продолжал отчаянно брыкаться и кричать благим матом. Неподалеку заливалась слезами сестренка.

На крик детей разъяренной наседкой выбежала из хаты женщина, схватила малыша и тут же отшлепала его, выкрикивая в сердцах:

- Ах ты, ирод проклятый! Ах ты, горе мое! У-у-у, паршивец! Сладу с тобой нет. Смотри, как весь измазался!.. А ну, идем в хату - я тебе еще добавлю, - она прижала малыша к своей могучей груди, и он неожиданно затих на ее руках.

Девчушка все еще продолжала пищать. Мать посмотрела на нее и вдруг набросилась на меня:

- А вы что мальчишку хватаете? Как вам не стыдно! А еще военный!

Я пытался было объяснить ей, но она и слушать не хотела и продолжала что-то кричать. В это время на дороге, глухо рыча, показался второй бензовоз. Я метнулся к машине - выяснить фамилию хулигана-шофера, и уже на бегу услышал, как девочка объясняла всхлипывающим голосом:

- Мама, дяденька не виноват, он братика спас...

Я поднял руку. Машина резко затормозила; из горячей, пропыленной кабины высунулся такой же пропыленный, грязный шофер - одни зубы сверкали и крикнул мне прямо в лицо:

- Война!

* * *

В это первое военное утро до аэродрома я добрался в одиннадцатом часу. Лица товарищей, которые встречались по пути к штабу, поразили меня непривычной угрюмостью.

Навстречу от КП шли двое. Впереди в синем комбинезоне, со шлемом за поясом, частил, словно пританцовывал, Крюков. По его круглому багровому лицу струились крупные капли пота. За ним шел с раскрытым планшетом в руках Коля Яковлев.

- Черт знает что, с ума они там посходили, что ли? - сердито ворчал Пал Палыч. Так тепло звали в полку старшего лейтенанта Крюкова, и имя это удивительно соответствовало всему облику плотненького небольшого человека.

- Личный приказ генерала, товарищ старший лейтенант, - с горькой иронией в голосе заметил Яковлев, - ничего не попишешь.

- Да ты понимаешь, - перебил его Крюков, - я еще и летать-то на этом "миге" не могу как следует, а тут лети к черту на рога! Это же... - и махнув со злостью рукой, засеменил дальше.

- Коля! - окликнул я Яковлева.

- А, здорово! Откуда? - удивился он.

- Из Одессы, дружище.

Я смотрел на нашего Яковлева и не узнавал его. Лицо Николая, всегда такое беззаботное, даже легкомысленное, было теперь необычно серьезным, каким-то внутренне отрешенным. Небритый, глаза припухли. Грязный воротничок оборванная пуговица на гимнастерке...

Николай в свою очередь окинул меня цепким взглядом и с тем же выражением, с каким разговаривал с Крюковым, произнес:

- Из Одессы? Ну и как?

- Что как? - пораженный его видом, переспросил я. - Куда это вы собрались?

- Значит, из Одессы? - повторил он, думая о чем-то своем. - А чего это ты выфрантился?

- Слушай, - рассердился я, - это не дело отвечать вопросом на вопрос. Скажи лучше толком: что с тобой происходит?

- Со мной? Ничего. - Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом, кисло улыбнулся. - Вот, с Пал Палычем летим на разведку.

Яковлев попытался напустить на себя прежнюю беспечность, но даже залихватски вздернутая на затылок пилотка не могла скрыть его озабоченности и тревоги. Протянув на прощание руку, Николай неуверенной походкой побрел вслед за Крюковым, потом неожиданно обернулся и выкрикнул:

- А ты-то летать собираешься?

Вопрос его больно кольнул меня. Почему он спросил об этом? Впрочем, пока я шел до КП полка, такие вопросы мне уже задавали. Всем я коротко бросал: "Списан". Но ответы не совсем устраивали спрашивающих, больше того, вызывали даже иронию. Техники и то относились к моим словам недоверчиво и подозрительно. Я не мог понять, в чем, собственно, дело. Почему такое недоверие? Может быть, мой вид в то утро не гармонировал с обстановкой? Один только Хархалуп, узнав про мою беду, дружески подтолкнул меня по направлению к штабу, успокоил:

- Эх, была бы моя власть... А ты смелей, смелей! Ей-богу, командир все поймет и разрешит воевать.

Я взглянул на Яковлева. Он стоял в своей любимой позе: уставив руки в бока, выставив левую ногу вперед и чуть в сторону, постукивая носком сапога о землю.

Какая-то злая уверенность овладела вдруг мной, и в тон его вопросу я неожиданно выпалил:

- Нет, не собираюсь!

- Вон что! - он слегка присвистнул. - Все ясно!

- Собираются, Коля, только в дорогу, да еще жениться. А я буду летать и воевать!

Круто повернувшись, я зашагал на КП.

- Увидим, если доведется встретиться, - послышалось вслед.

Откуда у меня взялась такая уверенность?

Я знал: мое положение почти безнадежно. Врачебная комиссия запретила летать категорически. Кто мог сейчас взять на себя смелость отменить это решение?

Говорят, чтобы набраться мужества и на что-то решиться, следует меньше думать о своем положении. Я пришел на КП. Майор Матвеев, выслушав торопливое: "Прибыл... Негоден... Прошу...", взял злополучное медицинское заключение и тут же порвал его.

- Видишь тринадцатую "чайку"? - он указал на закиданный ветками истребитель. - Быстренько готовь к вылету, отвезешь в Бельцы пакет.

Через полчаса я сидел в кабине самолета, вслушиваясь в привычный рокот мотора, вдыхая до боли знакомые запахи выхлопных газов и аэродромного разнотравья.

Рядом прошумели два "мига" - это Пал Палыч с Яковлевым отправились в разведку. Техник Ваня Путькалюк вытащил из-под колес колодки. Довольный, улыбающийся, он козырнул мне и вытянул руку в сторону взлета: "Путь свободен!"