Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище - Лиза Николидакис

Мое тело обдало жаром.

– Я знаю, твои друзья сейчас кажутся тебе важными, но если ты продолжишь так же себя вести, нам придется отвезти тебя в Лейкленд, – сказал регулировщик.

Лейкленд – это учреждение нашего округа для душевнобольных и немощных, а также для несовершеннолетних преступников. В начальной школе наш хор посещал тамошних стариков, чтобы петь им колядки, и мой голос едва пробивался сквозь ужас, который я испытывала при виде их капельниц и больничных уток. В старших классах мы иногда ездили ночью по заброшенным грунтовым дорогам на территории Лейкленда ради кайфа. Когда мы приезжали на поляну, Мишель выключала фары и давала три гудка, чтобы проверить, не врут ли местные страшилки. При этом пациенты должны были вылезти и окружить нашу машину, но, к нашему разочарованию, ни разу так не сделали.

Я притворно вытянула запястья перед ними и сказала:

– Ну давайте.

– Ты думаешь, мы шутим? – крикнул офицер Пэтчи Гоути. – Ты хоть знаешь, что там происходит? Ты себе такого дерьма и представить не можешь. Там страшно.

– Я этого не боюсь, – сказала я.

И в кои-то веки мне и правда не было страшно.

– Возьми себя в руки, девочка, – предупредил регулировщик. – Неужели тебе не жалко маму?

Он сделал паузу и огляделся вокруг.

– Твои родители дали тебе хороший дом. Они о тебе заботятся. Не забывай об этом.

Я посмотрела на мать, всю в слезах. «Ну и ссыкло», – подумала я. Затем я уставилась на полицейских. «Сделайте что-нибудь, – думала я. – Обратите внимание на то, что тут творится. Вас же этому учили. Заметьте это. Заметьте угрозу. Заметьте. Заметьте. Заметьте ее».

Один из них повернулся к матери и пожал плечами, а другой похлопал ее по плечу. Все эти действия говорили: «Мы попытались. Удачи вам со всем этим».

Когда они уехали, я усмехнулась матери:

– Ты хочешь, чтобы я убралась отсюда? Ну так выгони меня на хер. Я готова свалить.

Она вытерла слезы на щеках.

– Господи, Лиза. Я пытаюсь помочь тебе, – ее взгляд обратился к ковру. – Я не знаю, как тебе помочь.

* * *

Сейчас мне трудно вспомнить, где тогда была моя семья, но однажды летней ночью весь дом оказался в моем распоряжении. Майк, скорее всего, спал у Кевина. Мать, вероятно, выступала где-то далеко, настолько, что для этого ей потребовалась сумка для ночевки. Отец ушел на работу так поздно, что я была уверена – он не вернется до рассвета. Я никогда не приглашала гостей до этого, но позвала Мишель и Белого парня с дредами. Вместе мы выпили бутылку водки и ящик пива, а затем выкурили три грамма травы. Короче говоря, мы нахлобучились. Я оказалась в душе с Белым парнем с дредами, а затем переместились наверх, чтобы продолжить заниматься нашим ужасным сексом там. Когда он оказался сверху, то задал всего один вопрос: «Почему у тебя такие толстые бедра?»

В конце концов мы втроем вырубились на одеялах в подвальной спальне, туда не проникал свет, поэтому там не было ничего видно. Я проснулась от ощущения, которого давно не испытывала: что в одном с нами помещении есть кто-то еще. Когда я открыла глаза, то увидела в дверном проеме силуэт своего отца, освещенный лампами дневного света. «Британника для подростков» отмечает: «При изготовлении содержимого атомной бомбы выделялось огромное количество тепла». При виде отца мое тело обдало жаром. Ко мне пришла такая ясная мысль, что я до сих пор чувствую ее у себя в сознании: «Нам конец».

Я растолкала локтями Мишель и Белого парня с дредами, мы втроем сели и уставились на фигуру в дверном проеме.

Из темноты отец задал нам вопрос:

– Ребята, хотите чизстейков?

Я откашлялась и промямлила что-то утвердительное. Когда я поднялась наверх, свидетельства нашей вечеринки были повсюду: пустые бутылки и опрокинутые стаканы, сигареты, высыпавшиеся из пепельниц, наша одежда на кухонном полу. Я оделась и выпрямилась, мое тело было уже готово взорваться, когда во входную дверь постучали – это был наш ужин. Мы сидели на диване в гостиной, по телевизору что-то показывали, уже не помню что, а отец шутил с нами. Я почувствовала, что Мишель смотрит на меня, и встретилась с ней взглядом для телепатического разговора.

Мишель: Слы-ышь, это чё за херня?

Я: Да-а, я тоже в шоке.

Мишель: Можно мы уйдем? Я хочу свалить.

Я: Нет, нельзя. Ешь сэндвич.

Мишель: Мне нужно бояться?

Я: Да.

Злодеи не одеваются в черное и не подкручивают свои усы, пока придумывают, как бы сделать вас несчастными. Их не так-то просто вычислить. Как было бы легко жить, если бы это было так: если бы мы могли замечать опасность при каждом ее приближении. Но насильник – это карта, на которой не проведено ни одной линии. Где-то здесь есть драконы. Нельзя предсказать, куда ты по ней идешь, или отметить, где ты уже была. Есть только вероятность того, что ты будешь вознаграждена или наказана, и твое поведение мало на это влияет. Если ты ребенок, который изучает пустую карту, если ты постоянно смотришь на нее в поисках подсказок и не находишь их, то продолжаешь блуждать в потемках, ты растеряна и не знаешь, что тебя может ждать. Ты ходишь вокруг этой пустой карты на цыпочках, уверенная, что быть той, кто сделает на этой карте первую пометку, оставить след на этом чистом холсте – значит провести прямую линию от тебя к беде. Лучше вообще никуда не двигаться, оставаться невидимой. Лучше позволить карте оставаться такой загадочной, насколько она сама этого захочет.

* * *

Тот вечер с чизстейками – это предпоследнее воспоминание о моем отце у нас дома. За пару месяцев до того, как мне исполнилось шестнадцать, развод моих родителей был завершен на почве «крайней жестокости». Если родители и устроили со мной какие-то особые посиделки после школы, чтобы объявить о разрыве, то я этого не помню. Я помню, что их ссоры больше не оставались за закрытой дверью и не сопровождались приглушенным шепотом. Они ругались всегда, как только видели друг друга и давали повод, и, несмотря на всю свою слабость, которой, как я считала, была поражена моя мать, мне было ясно, что она сбросила старую кожу. У новой матери, которая возникла после этого преображения, уже было свое мнение. Эта новая мать кричала в ответ. Мой отец по-прежнему бушевал и кричал, и именно тогда все мы должны были бояться больше всего; уход от обидчика – это самый опасный период. Но