Григорий Костюковский - Напряженная линия

— Подожди, — помедлив, ответил он. — Пройдет пехота еще — тогда.

Оверчук, следя за своими ротами, остановился в небольшом леске, встретившемся на пути. Здесь он определил место НП батальона. Оверчук дал команду окопаться, и мы забрались в наскоро вырытую щель. Подоспели противотанковые сорокапятимиллиметровые пушки.

Командир артиллеристов, ступая кривыми кавалерийскими ногами, подошел к нам, пробасил:

— Спрятались, хорьки! Куда бить?

— Бей по краю села, лев, — огрызнулся Оверчук, слегка высунув голову из окопа.

— Да ты не серчай. И правильно зарылись, чего гробить себя зря, — захохотал, оскалив крепкие желтые зубы, артиллерист.

— Ох и гвоздь ты! — улыбнулся Оверчук.

Они вместе с начала войны и знают цену друг другу.

— Такие уж мы, сорокапятчики! — И, обернувшись назад, артиллерист зычно подал команду:

— Огонь!

Бережно поддерживая полы шинели, приблизился новый командир минроты, изящненький лейтенант. Он шагал осторожно, точно боялся запачкаться. Я взглянул на на него и безошибочно угадал, что лейтенант на передовую попал впервые.

— Где это вы гуляете? — стал отчитывать минометчика Оверчук.

— Расставлял минометы.

— Где расставлял? Я вот расставлю тебе!

— В ложбине, метров двести отсюда. Сейчас три мины пущу по краю села.

— Пусти шесть.

— Слушаюсь.

Лейтенант обернулся к связисту, притянувшему за ним линию, и торопливо, ломким голоском, закричал в телефон:

— Павлинов, Павлинов же!.. Моментально истрать шесть огурцов. Давай, пожалуйста!

Оверчук вмешался:

— Ты не миндальничай с ними, а приказывай, как у вас, минометчиков, положено. Павлинов! Угломер — двадцать, прицел — сто двадцать, или как там… шесть мин, беглый огонь.

При поддержке артиллеристов и минометчиков батальон подошел к селу, но, не дойдя до него, вынужден был вновь залечь: впереди расстилалось чистое поле. Противник простреливал его всё.

Под огнем оказались и мы — Оверчук переместил КП. вперед, чтоб не быть слишком далеко от наступающих рот.

Пылаев, пыхтя и нещадно ругаясь, рыл окопчик, выбрасывая в сторону землю и стараясь не поднимать даже локтей. Пуля выбила из его рук лопатку, насквозь продырявив черенок.

Укрывая голову в наспех вырытой ямке, я сделал земляной барьерчик. Пули взрыхляли его, с посвистом неслись слева, справа, поверху. С визгом пролетали осколки мин. И все эти звуки припечатывались басовитыми разрывами снарядов.

Кто-то мягко опустился рядом.

— Сережа, привет! Курить хочешь?

Я приподнял голову. Рядом лежал Перфильев.

— Как ты попал сюда? — удивился я.

— К ротам пробираюсь.

Вдвоем было веселее. Вражеский огонь на время стих. Мы лежали, курили. У меня исчезло к Ефиму то неловкое чувство, которое возникло однажды в походе из-за его подчеркнуто официального отношения ко мне. Я тут же рассказал ему об этом, а он, подтянувшись на локтях поближе, пожурил меня за мнительность. Потом спросил, давно ли я писал домой? К стыду своему, пришлось признаться, что за последние дни как-то не нашел времени для этого.

— А бабуля-то твоя беспокоится, — с укоризной сказал Ефим и, помолчав, добавил: — Письмо прислала… я ей ответил, что ты бодр и здоров, закрутился в сутолоке боев, скоро напишешь.

— Спасибо, — растроганно сказал я.

— Ну, бывай, а я дальше.

— Бывай, друг!

Перфильев ловко, по-пластунски, пополз, вскочил, сделал перебежку и опять пополз.

Противник возобновил обстрел, стараясь не пустить нас в село.

Затишье пришло лишь с наступлением сумерек.

Роты остановились на достигнутых рубежах. Измученные боем солдаты лежали на еще холодной земле.

Из полка притянули связь, и тотчас же к телефону вызвали Оверчука.

— Приказывают не медля вперед, — сказал он мне, положив трубку. — А солдат мало… — Чувствовалось по его голосу, что он озадачен.

— Ольшанский, связь в роты! Через пять минут не будет — сам пойдешь… — срывая на мне злость, вдруг прокричал Оверчук.

Я разослал солдат по ротам, приказав им вести одну осевую линию с тремя ответвлениями, наказал:

— Поторапливайтесь!

— Торопимся и так, — пробубнил Пылаев. — Никто не скажет: пожрите… А торопить — все торопят.

— Ты же знаешь, и я не ел.

— Да я вам что… ничего… Есть, кроме вас, кому подумать.

— Днем, ты сам видел, кухню подвезти нельзя было.

— А сейчас?

— Скоро привезут.

— У чертова таратайка, — злобно крутнул Пылаев катушку, и она взвизгнула. Он надел катушку на спину и пошел.

Немцы бросали ракеты, они вспыхивали в ночи, освещая местность мертвым светом. Изредка врезался в темное небо спектр светящих шаров: синих, красных, зеленых, мирно, как в фейерверке, опускались они.

Я лежал в окопе, закрыв глаза, и в минуты тишины старался забыть обо всем: об огне, о голоде, о еще молчащем телефоне. Не дожидаясь, когда комбат разразится бранью, я сказал ему:

— Связи нет. Пойду в роты.

— Иди.

Взяв провод в руки, я пошел. Вспыхивали ракеты — я бросался наземь, гасли — шел вперед.

Провод привел к окопу. Я присмотрелся. Громко всхрапывая, спал Пылаев. Я сердито потормошил его.

— Ну чего? — сонным голосом проговорил он.

— Ты что? Так связь тянешь?

— Не спал я… С катушкой все. На минуточку только.

Я хотел выругать его, но мне вспомнилось: Пылаев плетется по пахоте с телефоном, с катушкой, с карабином, нагруженный до предела, вымотанный за день боя…

— Пойдем! — сказал я. — Бери катушку.

Мы прошли немного и наткнулись на Бильдина.

— Мне телефончик?

— Не тебе, дружище, а командиру стрелковой.

— Говори шепотом: немец под носом. И телефон мне ставь, в центр.

Я зуммернул. Линия работала. Мне ответил Рязанов.

— Еду привезли, — сообщил он. — Скорее возвращайтесь, остынет.

— Принесите-ка сюда.

Передавая трубку Пылаеву, я предупредил:

— Не вздумай уснуть.

— Нет, товарищ лейтенант, я теперь себе иголку загонять под ноготь буду, чтоб сон не брал.

Рязанов принес котелок супу и полфляги водки. Мы присели к котелку. Пить Пылаев отказался.

— Не люблю я ее: от нее, говорят, отец сгорел.

Уходя, я попросил Бильдина:

— Пособите парню дежурить.

— Не бойся, не обидим, — заверил пулеметчик.

Только к полуночи, убедившись, что все линии работают исправно, я вернулся на КП батальона.

Перед рассветом позвонил Бильдин.

— Сережа! — шептал он в трубку. — Немцы обходят слева и справа!..

— Не горюй! Нам сейчас помогут, — как мог, успокаивал я Бильдина.