Андрей Алдан-Семенов - Семенов-Тян-Шанский

Из песков били темно-зеленые фонтанчики селина, в западинках лиловели цветы гусиного мака, вырезные листья ферулы почерневшими кружевами лежали в пыли. Дикая роза рассыпалась от легкого прикосновения, тамариск, будто опрыснутый алюминиевым раствором, склонялся над солонцами.

Наметанным глазом ботаника посмотрел Семенов на погибающие от зноя травы, остановился на кромке саксауловых зарослей.

Печален и бесприютен был этот низенький саксауловый лес. Толстые корни изгибались, словно мертвые змеи, и были они гранитно тверды. На кончиках голых ветвей торчали зеленые кисточки — жалкое подобие листвы. Кругом валялись сухие скрюченные сучки. Петр Петрович наступил на один из них. Сучок испуганно рванулся из-под ноги, пополз в сторону. Семенов вздрогнул, но тут же рассмеялся и взял в руки песчаного удавчика. Покачал на ладони, положил на бархан. Удавчик стал ввинчиваться в песок, на бархане вспухла извилистая полоса.

Семенов собрал большую охапку растений, перенес к тарантасу. Казаки посмеивались в усы — причуды господина путешественника забавляли их.

— Скоро будет Или? — спросил он у старшего казака.

— К вечеру бы надо добраться, да только вот… — замялся старшой, сдвигая на затылок фуражку с красным околышем.

— Что «вот»? Договаривай?

— Боюсь черной бури. Воздух дюже тяжелый да темный. Ложись в тарантас, барин, а я тебя укрою кошмой.

Воздух действительно становился тягучим, слоистое марево сгущалось, словно расплавленное стекло. Гребни барханов завихрялись малюсенькими смерчами, задувал южный ветер. Петр Петрович снял широкополую шляпу, вытер пот с загоревшего лба.

Бесконечные степи, как и великие леса, быстро приучают к сосредоточенному молчанию. И к думам. Семенов лежал в тарантасе, обхватив колени руками, накрывшись кошмой, следил за бегущими песчаными ручейками, за ветром, вздымающим полосы пыли, и думал сразу о многих вещах. Чтобы собрать каплю нектара, пчела облетит шесть тысяч цветов. Кем это подсчитано? А мы даже не знаем, сколько в Русской империи населения. И о самой-то России знаем мы приблизительно. Сколько надо еще совершить путешествий и географических открытий, чтобы определить наши собственные границы? Да вот хотя бы границу в Центральной Азии. Он проехал уже тысячу верст по новым русским владениям, а граница все еще остается по линии Урал — Иртыш. Странное и нелепое положение…

С юга дул с нарастающей силой ветер, вздымая, клубя, волоча уже совершенно черные тучи. Наступило какое-то тревожное состояние — степь словно обеспамятовала от ветра и черных туч. Взвизгивая, проносилась щебенка, подпрыгивали камешки, крутились клочья выдранных трав. Ястреб бесполезно взмахивал крыльями, пробиваясь сквозь ветер. Птицу подбросило кверху, стремительно потянуло вниз и ударило о землю. Мертвую, ее волокло, и переворачивало, и заметало песком. Казаки уложили лошадей, укрылись за их спинами — над людьми и животными вспухали песчаные сугробы.

Семенов плотнее завернулся в кошму. Песок стучал, со стеклянным шорохом проникая под кошму, хрустел на зубах, обжигал скулы, шею, грудь, заползал в рот и глаза.

Над Семеновым, над распластанными казаками и лошадьми, над Киргизской степью ревела черная буря.

Она затихла только к вечеру. Казаки отряхнулись, запрягли лошадей. Семенов снова ехал мимо лиловых холмов, при дымной луне. В ее ускользающем свете барханы увеличивались до неправдоподобных размеров, заросли саксаула казались глубокими и таинственными.

Переночевали на Карачекинском пикете, у невысокого порфирового кряжика. Семенов проснулся в четыре часа, выбрался из тарантаса. Выпрямился, откинул голову. Далеко за кряжиком на юго-восточной части неба стояли белые плотные облака; длинные зеленоватые полосы прошивали их сверху донизу.

Семенов скользнул безразличным взглядом по облакам и отвернулся. Его внимание привлекли яркие синеголовки. Хрупкие цветы выдержали черную бурю и теперь весело подмигивали из серой пелены песка.

Опираясь на палку, он поднимался по порфировому склону кряжика. Вместе с ним поднимались и белые облака. С каждым новым шагом облака расширялись, раздвигались, росли, не меняя своих округлых очертаний. Только в одной части неба они взметнулись трехголовым пиком, и пик блистал твердой и свежей белизною.

Семенов поднимался — облака становились выпуклее, рельефнее, словно отделялись от неба. Они уже перечеркивали горизонт, как исполинские белые тучи. Синие и зеленые пятна и полосы на них углублялись и набухали — необъятная панорама была и чудовищной и прекрасной.

Семенов взошел на вершину. Когда человек долго ждет встречи с невероятным, оно в первое мгновение кажется обыкновенным. Впереди колыхалась широкая рыжая полоса Или, и тогда Петр Петрович понял: перед ним Небесные горы.

Захваченный внезапным восхищением, он поднял шляпу над головой.

— Здравствуй, Тянь-Шань!

Весь этот день чувство полета и душевной приподнятости не покидало его. До Небесных гор было еще далеко — около ста верст, но они заполняли его ум и душу, блистая и торжествуя.

Не выдержав медлительной езды в тарантасе, он поскакал верхом на берег реки.

С появлением Небесных гор и мир, окружающий Семенова, резко изменился. Он видел себя в совершенно иной, своеобразной растительной зоне. Он въехал в заросли барбариса. Заросли, втрое превышающие человеческий рост, переплетались над ним, гроздья крупных розовых ягод касались его лица. Фазан, пестрый и радужный, проскользнул мимо и с треском взлетел над кустами. Гелиотропы и гребенщики цвели на светлых полянках, акации и курчавки обступили затхлые лужи. Но особенно привлекали и поражали серебристые джиды. Легкие, похожие на прозрачные шатры, с тонкими листьями, они несдуваемо висели над илийской водой, и сквозь них тоже проглядывались Небесные горы.

Он выехал к черному затону, спящему в камышах. На песке наливались водой следы прибалхашского тигра, мелькали с черными длинными иглами илийские дикобразы.

Он выбрался на берег Или, осадил лошадь у кромки воды. У берега поскрипывал большой неуклюжий баркас, суетились казаки с Илийского пикета. Сам пикет находился поодаль: в нем еще не было зданий, и обитатели его жили в юртах. Семенов подошел к молодому русоголовому боцману, спросил, где строился такой громоздкий баркас.

— На озере, на Балхаше, — с превосходством бывалого человека ответил боцман.

Семенов с интересом стал расспрашивать про Балхаш: велик ли он, глубок ли, легко ли плавать по этому озеру?

Со снисходительностью в волжском окающем голосе боцман объяснил: