Борис Вальбе - Помяловский

С тонким юмором Помяловский разоблачает эту крепостническую мораль, эту идеологию «крещеной собственности». Он воспроизводит своеобразный фольклор этого рабовладельчества. «Не труд нас кормит, — начальство и место кормят; дающий работу — благодетель, работающий — благодетельствуемый; наши начальники — кормильцы. У нас самое слово «работа» от слова «раб».

Так испокон века были идеологически оправданы презрение к труду, как к признаку зависимости, и праздность стала высокой ступенью человеческого достоинства и авторитета.

Эта «мораль» и «идеология» постепенно обнаруживается во взаимоотношениях Обросимова и Молотова. Внешне Обросимов относится к Молотову почти как к равному: ласково, добродушно, он с благодарностью принимает от него всякую услугу, советуется всегда с своим секретарем, посвящая его в свои интересы. Молотова все это привязывает к семье либерала.

Казалось бы, что и поэтическая обстановка, столь благотворно действующая на Молотова, и работа, столь занимающая Егора Ивановича, и деликатность хозяев — все это должно было породить гармонию во взаимоотношениях между Обросимовым и Молотовым.

Вопрос о молотовском оптимизме в отношении Обросимовых Помяловский разрешает весьма сложно. Он сознательно выбирает не отпетого крепостника, а «прогрессиста». Обросимов — образованный человек, прекрасный хозяин, европеец, крестьянам живется у него сравнительно хорошо. В его имении наказывать женщин считается варварством. Однако «восстание» плебея против аристократа неминуемо.

Молотов убеждается, что гуманизм его господ — только внешний, на самом деле маскирующий те же классовые корни. Однажды с саду Молотов невольно слышит интимную беседу четы Обросимовых о своем секретаре, в которой восхваление «умнейшего молодого человека» перемешано с барским фырканьем, что в разночинце все же нет «этого дворянского гонору… манер нет». Жена Обросимова высказывает мысль, что разночинцы — «все-таки народ чернорабочий, и все как-будто подачки ждут…» Сам Обросимов характеризует разночинцев как удивительно дельный и умный народ; таков и Молотов: «выглядит такой невинной девушкой, а сам все видит, ничего не уйдет от его глаз. Вначале я говорил ему, чтобы он не очень хлопотал, — деликатность этого требует, а он точно не понял в чем дело. Правда, займется день-другой, третий разгуливает. Я ему стороной стал намекать, что не худо бы вот эту или эту статью поскорее кончать — догадался, наконец, и сел поплотнее… Или, думаю, зачем он на фабрику так часто ходит? Что же? Я, говорит, займусь на фабрике с годик, так и сам, пожалуй, управлюсь с ней…»

Тут нужно заметить, что образ барина-либерала Обросимова в основных своих социально-политических тенденциях сходен с образом тургеневского Сипягина из «Нови», написанной в 1876 году. Молотов предшествовал тургеневскому Базарову, с которым, кстати сказать, его роднит плебейский антагонизм в отношении бар-аристократов. Этот момент, чрезвычайно, конечно, важен для правильного разрешения проблемы «Тургенев — Помяловский».

Тут уместно будет напомнить об одной литературно-критической полемике, которая велась в 60-х годах между «Современником» и критиком «Отечественных записок» Incognito (псевдоним Е. Зарина).

Этот критик объявил «Мещанское счастье» подражанием «Отцам и Детям». Осмеивая «Современник» и «Русское слово» за их высокую оценку этой повесть Помяловского, Incognito писал:

«Но хороши, можно сказать, критики, которые г. ту самую пору, как отвергли г. Тургенева, приняли его копировщика, и до сих пор не догадались еще. что откуда идет. Хороши знатоки и ценители всяких общественных положений, с их исключительными интересами и взаимными контрастами, с сословными предрассудками и неприязнями, хороши они и глубока их проницательность, если в начетчике и копировщике г. Тургенева они увидели не то что остроту и богатство наблюдательности, а еще и высокую житейскую мудрость, а между тем в самом г. Тургеневе перестали уважать даже хороший слог. Хороши они теперь, когда в противоположность «всей старой дребедени» рекомендуют обращаться к сочинениям Помяловского как к обильному источнику «оригинального и освежающего чтения». Но особенно хорошо было бы их положение, если бы это открытие наше о коренном источнике и этого «оригинального чтения» и всей «житейской мудрости» Помяловского мы позволили бы перепечатать, бесплатно, во всех газетах («Отечественные записки» 1865, март, стр. 525–542).

Нельзя отказать этому критику «Отечественных записок» в бойкости изложения и в полемическом задоре. Однако всех этих способностей хватило у него только для того, чтобы опошлить такую важную и интересную тему, как «Тургенев и Помяловский», свести «Мещанское счастье» к простому «копированию» и подражанию эстетике «Отцов и детей» (которых не было еще, кстати сказать, при появлении первых двух романов Помяловского).

Между тем конкретная разработка этой темы, хотя бы в направлении намеченной нами параллели между «Мещанским счастьем» и «Рудиным», показывает здесь совершенное отсутствие всякого копирования.

Разве в изображении биографии Молотова — в этом стержне повести, — а также в воспроизведении фона петербургской окраины Помяловский не новатор?

Или взять хотя бы Обросимова. Как тонко этот барин маскирует свою ненависть к «свистунам», то есть к революционным демократам! С одной стороны, Обросимов недоволен, что «массы коснеют в неисходном невежестве, что только дворяне и изредка поповичи да дети чиновников получают сносное образование». По его мнению, «нам не пять, а двадцать надобно университетов».

Но при этом Обросимов исходит из того, что «запросу на ученых много, а продукта этого мало, оттого он и дорог. Посмотрите, — говорит он, — в других государствах, — в Германии, например, Геттингенского университета кандидат сапоги шьет. Там на самое последнее место является множество ученых претендентов. Скажите же эти простые истины нашим помещикам, — куда тебе, либерал, вольтерьянец».

В этом «монологе» Помяловским удивительно тонко раскрывается куцый буржуазный эмпиризм Обросимова, этот «принцип просвещенного человека», то есть либерализм капитализирующегося дворянства.

Раскрывая этот тип через восприятие разночинца-плебея, Помяловский разоблачает этого либерального помещика не методом гневной сатиры Щедрина, а тонким сарказмом. Осмеивая принципы «передового человека», он в то же время делает неизбежным и нарастание плебейского антагонизма Молотова и его освобождение от всякой маниловщины в отношении либеральствующих Обросимовых. Здесь нет подражания приемам Тургенева, это злое их пародирование.