Сергей Филатов - Совершенно несекретно

После официальной части был скромный — очень немногочисленный по настоянию Ельцина — прием. В основном для глав государств СНГ. В эти трудные для страны месяцы закатывать в Кремле пир представлялось действительно неуместным. Но день торжественный, и надо накануне приема определиться с выпивкой. Столкнулись с неожиданной трудностью, скорее напоминающей курьез: коньяк в нашем распоряжении только азербайджанский. Как отнесутся к этому представители Грузии, Армении, Молдавии? В результате обсуждений и споров было решено коньяк загодя разлить в рюмки и вот так — на подносе — вносить в зал.

Демократическая часть депутатов, конечно, пребывала в радостном настроении — это ведь еще одна победа на пути преобразования России. Все понимали, что теперь в чем-то будет нам легче пробиваться через союзные барьеры, но в общем станет и труднее. Да и союзное руководство отдавало себе отчет, что это уже иная, не безликая, поглощенная союзным руководством Россия и многое нужно менять в отношениях с ней.

На следующий день открылся Пятый съезд народных депутатов РСФСР. Изменение на сцене — место для президента, которое оборудовано и с почетом, и с возможностью его участия в работе (телефоны спецком-мутатора и связи с председательствующим, микрофон, государственная атрибутика). То же сделано и в зале, где проходили заседания Верховного Совета. В новом качестве Борис Николаевич всегда участвовал в работе съездов и был вначале частым гостем Верховного Совета, но в последующем государственные дела оставляли ему все меньше и меньше времени для участия в работе сессий. Хотя при решении всех важнейших вопросов, которые рассматривались в Верховном Совете, он обязательно присутствовал и участвовал в их обсуждениях вплоть до конца 1992 года, когда началась целенаправленная травля президента в законодательном органе.

Съезд приступил к избранию своего нового председателя. Кандидатами на этот пост стали, помимо Хасбулатова, Шахрай, Лукин и чуть позже — Бабурин. Честно говоря, может быть, Хасбулатов прошел бы с первой попытки, если бы Лукин и Шахрай сняли свои кандидатуры. Но у обоих такая откровенная неприязнь к Хасбулатову, что ни один из них от кандидатства не отказался. А тут еще всплыл С.Н.Бабурин. И тогда все три кандидата всерьез обеспокоились, потому что слишком хорошо знали, кем к тому времени стал Бабурин. Я и до сих пор убежден, что этот человек, при всех его достоинствах, добра не приносит. В нем слишком много самолюбования. Мне кажется, он — вечный оппозиционер, а это, как известно, связано не с созиданием, а, скорее, с разрушением. Но Бабурина активно поддерживали коммунисты, и была реальная опасность его избрания. Однако выборы закончились ничем — никто из кандидатов так и не смог набрать достаточного количества голосов, и вопрос был перенесен на осень. Для Хасбулатова это значило пересмотр своего места в политическом спектре, чем он вскоре и занялся.

Неудача в конце съезда никак не повлияла на наше удовлетворение тем, что формально была поставлена точка в создании президентской республики РОССИИ.

Глава 4. ИЗ ПЛЕНА КРИВЫХ ЗЕРКАЛ

ПЕРВЫЕ ШАГИ К ЭКОНОМИЧЕСКОЙ РЕФОРМЕ

..А надо знать, что нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми.

В 1991 году в стране сложилась тяжелая экономическая ситуация, в том числе и с продовольствием. Каждая семья это на себе почувствовала. Магазины совершенно опустели. Опасаясь возможного голода, люди простаивали часами в очередях, сметая с прилавков всё — макароны, крупы, сахар, соль, мыло… Квартиры превращались в продовольственные склады, последние запасы которых подчас доедались спустя год-два — когда в свободной продаже снова все появилось, правда, по многократно возросшим ценам…

И у нас с Галей на руках были, как и у всех, талоны, и она довольно успешно по ним отоваривалась: дома стояли гарантами выживания мешок сахара и мешок крупы.

В Верховном Совете еще оставался от прежних времен буфет, в котором я, перед тем как ехать домой, мог что-то ухватить, иногда даже курицу. Если же задерживаться приходилось допоздна, а это бывало практически постоянно, меня выручали сотрудницы, которые, еще днем прикупая что-то для себя, вспоминали и обо мне. Загрузка в Верховном Совете была без преувеличения сумасшедшая — и утром, и особенно вечером, когда стекались все материалы, требующие подготовки к следующему дню. Я очень волновался из-за возможных огрехов, которые могли бы сказаться на работе Верховного Совета. И хотя я привык по жизни много работать, такое постоянное нервное напряжение оказалось непривычным. Я возвращался домой поздно вечером, почти ночью, со свинцовой тяжестью в затылке. Короткие прогулки не давали забыть о дневной круговерти, заснуть было невозможно.

После избрания в Верховный Совет я почувствовал несколько неуютное свое состояние: трудно было себе представить, что отойду от дел в институте. Остались научные разработки, остались аспиранты, которым нужна была моя помощь, остались агрегаты и машины, требовавшие доведения до кондиции и внедрения в производство. Не закончена работа в Японии.

Какое-то время занятость в Верховном Совете и в институте я пытался совмещать, но дел в Верховном Совете становилось все больше и больше, и произошло то, что должно было произойти, — я полностью ушел в депутатство. Тем более что на мне лежали обязанности куратора и в московской депутации, и в депутатской группе «ДемРоссия». Самый большой дискомфорт я ощущал из-за отсутствия профессии, которая, убежден, нужна для работы в законодательном органе, — или экономиста, или юриста. Но у меня был опыт жизни, опыт производственника и научного работника, наконец, были навыки системщика, что совокупно пригодилось в новой работе.

Непросто было выбрать комитет. Тянуло заняться правами человека, но увидел, как дотошно в них разбирается Сергей Ковалев, уже тогда слывший известным и авторитетным правозащитником. Я тогда сделал все, чтобы помочь Сергею Адамовичу стать и членом Верховного Совета, и председателем Комиссии по правам человека. Сам же вошел в Комитет по экономической реформе. Кандидатуры на председателей комитетов и комиссий мы предварительно рассматривали на депутатских собраниях «ДемРоссии», с тем чтобы дружно поддерживать во время голосования. Главными критериями были личное желание и профессиональная принадлежность.

Как-то на сессии ко мне подсел Михаил Астафьев и начал уговаривать войти в комиссию по вероисповеда-нию и свободе совести. Что-то внутри подтолкнуло меня согласиться с предложением, и я вошел в эту комиссию Слишком много натворила бед большевистская власть в области религии. Когда-то в России было 800 монасты рей, в СССР осталось — 26. Тысячи храмов были разрушены, отданы под хранилища или увеселительные учреждения. А главное, нас заставили забыть нашу истинную историю, обеднили культурой. И это нужно было отрабатывать — ради детей и внуков. Кстати, первый закон, принятый Верховным Советом, был как раз о свободе совести и вероисповедания.