Ольга Голубева-Терес - Страницы из летной книжки

Вдруг, когда я уже отчаялась, впереди слева, на горизонте, сверкнула огненная точка. Как я обрадовалась: конечно же это аэродром! Конечно же маяк! Ведь здесь нечему светить — по ночам соблюдается по всей Тамани светомаскировка. Но огонек померцал немного и угас. То была звезда. Всего на несколько минут проглянула она над горизонтом, между облаками и пеленой тумана, и на нее-то мы взяли курс. Я подумала: «Так можно совсем заблудиться в пространстве». Всматриваясь вниз, я искала хотя бы огонек, хотя бы трепетный свет какой-нибудь фары. Даже это, в сущности, бесполезное мерцание могло послужить маяком. Оно говорило хотя бы о том, что мы летим над твердой землей. Где-то она существует, над нею летят другие летчики, и они, наверное, знают о том, что находится под ними. А что известно мне, кроме тумана и ночной мглы?

Каждый раз, когда машина ныряла вниз, мотор начинало так грозно трясти, что весь самолет начинал вибрировать. Выбиваясь из сил, летчица усмиряла машину, напряженно глядела в приборы. А их стрелки дрожали все сильнее, и все труднее было следить за ними. Чтобы управлять машиной без видимости горизонта, нужна тренировка. Завяжи глаза и попробуй пройти по ровной площадке шагов пятьдесят, стараясь выдержать прямое направление, — уведет в сторону. Ночью, при плохой видимости, не просто хуже видно: в кромешной тьме, когда глаз не в состоянии уцепиться за неуловимую линию горизонта, чувства обманывают человека. То тебе кажется, что машину кренит, то возникает иллюзия снижения, а то и вовсе пропадает представление о том, где верх, а где низ...

Для того чтобы сохранить заданное положение в пространстве, надо безоговорочно, свято верить в показания приборов и подчиняться им. Надо верить стрелочкам. Худякова твердо знала: не поверишь — упадешь, как большая глупая птица. Нина не отрывалась от приборов. Она рассчитывала и на меня, на штурмана. Мы шли с потерей высоты, надеясь найти какой-то, хотя бы маломальский, разрыв в этом белом покрове. Снижаясь, мы все больше увязали в зыбучей тьме. Высотомер показывал триста метров. Это высота холмов. Мне чудилось, что холмы бегут навстречу нам с головокружительной скоростью, что даже самая маленькая глыба земли может разбить наш самолет вдребезги. Мы приняли решение: идти, пока не иссякнет горючее, и посадить машину где придется, рискуя расплющить ее о землю. Я пускала в ночь осветительные ракеты. Они вспыхивали, взвивались, кружились и, осветив гладкую равнину тумана, гасли под самолетом.

Прошло еще немного времени, и внизу нам открылось бесконечное белое поле. Лунный свет придавал ему сказочный вид. Совсем невпопад пришли на память строки:

Край небес, а может, середина?Дымки сизый свет.Море с небом слиты воедино.Горизонта нет.

Я прочла их Нине, спросив, не знает ли она поэта.

— Ты хоть знаешь, где мы летим, или только стишками занята? — разозлилась она.

Я понимала ее раздражение: положение наше было тяжелым. Но я слишком верила в Худякову, в ее летное мастерство, чтобы отчаиваться.

— Интуиция мне подсказывает, — сказала я, — что ветер несет нас к Азовскому морю.

И тут же дала новый курс. Причем поправка была настолько велика, что летчица усомнилась, но, выслушав мои доводы, согласилась со мной.

В общем-то, мы ничего не теряли. Даже если я и ошибалась, то все равно мы выигрывали хотя бы в том, что подальше уйдем от моря.

Пройдя новым курсом сорок минут, я попросила летчицу еще подвернуть самолет чуть левее и сказала, что пора снижаться: аэродром где-то здесь, около нас. Но Нина возразила: дескать, еще рано.

— Но ветер ведь попутно-боковой, — настаивала я, и она стала снижаться.

Тут нужна ювелирная точность: в выдерживании прямой на снижении, в сохранении поступательной скорости.

— Нина, следи за приборами, а я — за землей. Как увижу, скажу. Сохраняй курс...

За чем надо следить и что сохранять, Худякова знает и без меня — она же прекрасная летчица, — и знает лучше, чем штурман, но она сама учила меня говорить добрые слова в трудных условиях.

— Ладно, следи за землей, — соглашается Нина и плавно, осторожно продолжает снижаться.

Минуты кажутся вечностью. Идем над туманом. Для меня эта ночь кажется безбрежной. Она не ведет ни к аэродрому, ни к рассвету — через 50 минут должен кончиться бензин. Рано или поздно, так ничего и не увидя, мы рухнем... Только б дождаться рассвета... Утро представлялось мне берегом спасения.

— Штурман, — зовет летчица, — не молчи. Лучше уж стихи рассказывай.

— Пытаюсь уточнить снос. На пальцах...

У нас не было необходимых пилотажных приборов. Измерить снос в наших условиях было невозможно. Мы плыли между облаками и туманом, в тусклой мертвой пустоте.

Неожиданно сквозь просвет в тумане под нами блеснула вода.

— Море! Правее! Курс...

Летчица круто повернула к берегу, но невозможно было понять, далеко ли мы ушли над морем. Как знать, доберемся ли мы до берега? Хватит ли горючего? И даже если доберемся, надо еще найти посадочную площадку.

Спасла нас случайность. Я дала Нине курс, подчиняясь совершенно необъяснимой интуиции. В какое-то мгновение туман становится реже, и где-то под нами мелькает световое кольцо. Это же наш приводной прожектор! Теперь до аэродрома рукой подать. Но радость преждевременна: туман опять сгущается.

— Что делать?

— Надо садиться.

— Но...

— Конечно, такая посадка пострашнее любого обстрела.

— Обидно...

— Никаких «обидно»! — прикрикнула летчица. — Ищи аэродром, а там подсветишь ракетой.

— Да вон он, аэродром!

Над туманом появился пучок зеленого цвета — ракета! За ней вторая, третья...

— С земли светят!

— Вижу...

А с земли все взлетают и взлетают ракеты. Взлетают с одного и того же места. Если принять эту точку за начало посадочной полосы, то... Надо только выдержать посадочный курс. Эх, если б увидеть землю! Всего на одну секунду!

Даю посадочный курс. Самолет со всех сторон окутан ватой. Я смотрю на приборы. Как их мало! Недостает самых необходимых. Самолет идет в месиве тумана. Ниже. Еще ниже. Где же эта земля? Ни зги не видать. Еще ниже. Справа проходит дорога со столбами. Не врезаться бы.

Смотрю вперед: что-то чернеет внизу. Даю ракету. Белый свет ракеты выхватывает на секунду темное пятно земли. Летчица убирает газ. Легкий удар колес о землю. Худякова тут же выключает зажигание, чтобы самолет не загорелся, если на пути окажется какое-либо препятствие. Стоим. Я выпрыгиваю из кабины и берусь за крыло. Разворачиваемся и рулим, ориентируясь по ракетам.